Я принес тысячу извинений и так усердно доказывал невозможность вызволить человека в таком положении моими одинокими усилиями, без помощи третьего лица, что в конце концов достиг успеха, и мистер Джарви, по натуре такой же добродушный, как и вспыльчивый, вернул мне свое расположение. Только теперь я позволил себе спросить, как удалось ему высвободиться.
— Высвободиться? Я провисел бы там до судного дня! Что я мог сделать, когда голова у меня повисла в одну сторону, а пятки в другую — как чаши весов для пряжи на старой таможне. Меня, как и вчера, спас бездельник Дугал: он отрезал кинжалом фалды моего кафтана и вдвоем еще с одним голоштанником поставил меня на ноги так ловко, точно я век на них стоял, не отрываясь от земли. Но смотрите, что значит добротное сукно: будь на мне ваш гнилой французский камлот или какой-нибудь там драп-де-берри, он бы лопнул, как старые лохмотья, под тяжестью моего тела. Честь и слава ткачу, соткавшему такую материю, — покачиваясь на ней, я был в полной безопасности, как габбарт,[223] пришвартованный тройным канатом на пристани в Бруми Ло.
Я спросил затем, что сталось с его избавителем.
— Бездельник (так продолжал он называть горца) объяснил мне, что опасно было бы подходить к леди, пока он не вернется, и просил подождать его здесь. Я полагаю, — продолжал олдермен, — что Дугал разыскивает вас. Он толковый малый… И, сказать по правде, я готов поклясться, что он прав насчет леди, как он ее величает: Елена Кэмпбел и девушкой была не из кротких, а в замужестве не стала мягче; люди говорят, что сам Роб ее побаивается. Она, чего доброго, не узнает меня, ведь мы не виделись много лет. Я решительно не желаю подходить к ней сам, лучше подождать бездельника Дугала.
Я согласился с этим доводом; но судьбе не угодно было в тот день, чтобы осторожность почтенного олдермена пошла на пользу ему или кому-либо другому.
Эндру Ферсервис, правда, перестал плясать на вышке, как только закончилась стрельба, давшая ему повод к такому странному занятию; однако он всё еще сидел, как на шестке, на вершине голого утеса, где представлял собою слишком заметный предмет, чтобы ускользнуть от зорких глаз горцев, когда у них нашлось время глядеть по сторонам. Мы поняли, что он замечен, по дикому громкому крику, поднявшемуся в толпе победителей, из которых трое или четверо тотчас же бросились в кусты и с разных сторон стали взбираться по скалистому склону горы к тому месту, где они обнаружили это странное явление.
Те, которые первыми приблизились на расстояние выстрела к бедному Эндру, не стали утруждать себя попытками оказать ему помощь в его щекотливом положении, но, нацелившись в него из длинноствольных испанских ружей, очень недвусмысленно дали ему понять, что он должен во что бы то ни стало сойти вниз и сдаться на их милость, — или его изрешетят пулями, как полковую мишень для учебной стрельбы. Побуждаемый такою страшной угрозой к рискованному предприятию, Эндру Ферсервис больше не мог колебаться: поставленный перед выбором между неминуемой гибелью и тою, что казалась не столь неизбежной, он предпочел последнюю и начал спускаться с утеса, цепляясь за плющ, за дубовые пни и выступы камней; при этом он в лихорадочной тревоге ни разу не упустил случая, когда его рука оказывалась свободной, протянуть ее с видом мольбы к собравшимся внизу джентльменам в пледах, как бы заклиная их не спускать взведенных курков. Словом, бедняга, в страхе, подгоняемый противоречивыми чувствами, благополучно совершил спуск с роковой скалы, на который — я в том глубоко убежден — его мог подтолкнуть только страх немедленной смерти. Неуклюжие движения Эндру очень забавляли следивших снизу горцев и, пока он спускался, они раза два выстрелили — конечно, не с целью ранить его, а только чтобы еще больше позабавиться его безмерным ужасом и подстегнуть его проворство.
Наконец он достиг твердой и сравнительно ровной земли, или, вернее сказать, растянулся во всю длину на земле, так как у него в последнюю минуту подкосились колени, но горцы, которые стояли, приготовившись принять Эндру, поставили его на ноги, и, прежде чем он встал, успели отобрать у него не только всё содержимое его карманов, но также парик, шляпу, камзол, чулки и башмаки. Это было проделано с такой удивительной быстротой, что мой слуга, упав на спину прилично одетым, осанистым городским слугой, встал раскоряченным, общипанным, плешивым, жалким вороньим пугалом. Несмотря на боль, испытываемую его незащищенными пятками от соприкосновения с острыми камнями, по которым его гнали, — горцы, обнаружившие Эндру, продолжали волочить его вниз к дороге через все препятствия, встававшие на пути.
