— Ух, ух! (И снова, и так далее.) Я очень рад счастливому случаю (дрожь в его голосе жестоко противоречила тому ударению, какое он сделал на слове «счастливому») …счастливой возможности, — продолжал он, стараясь придать эпитету более естественную интонацию, — пожелать доброго утра жене моего сородича Робина… Ух, ух! Как живете? (Он разговорился и овладел к этому времени своей обычной бойкой манерой, фамильярной и самоуверенной.) Как вам жилось всё это время? Вы меня, конечно, забыли, миссис Мак-Грегор Кэмпбел, вашего кузена, ух, ух! Но вы помните, верно, моего отца, декана Никола Джарви с Соляного Рынка в Глазго? Честнейший был человек, почтеннейший и всегда уважал вас и вашу семью. Итак, как я уже сказал вам, я чрезвычайно рад встрече с миссис Мак-Грегор Кэмпбел, супругой моего сородича. Я позволил бы себе вольность приветствовать вас по-родственному, если б ваши молодцы не скрутили мне так больно руки; и, сказать вам правду, божескую и судейскую, вам тоже не мешало бы умыться, перед тем как выйти к своим друзьям.
Развязность этого вступления плохо соответствовала приподнятому состоянию духа той особы, к которой оно было обращено, — женщины, только что одержавшей победу в опасной схватке, а теперь приступившей к вынесению смертных приговоров.
— Кто ты такой, — сказала она, — что смеешь притязать на родство с Мак-Грегором, хотя не носишь его цветов и не говоришь на его языке? Кто ты такой? Речь и повадка у тебя, как у собаки, а норовишь лечь подле оленя.
— Не знаю, — продолжал неустрашимый олдермен, — может быть, вам и не разъясняли никогда, в каком мы с вами родстве, кузина, но это родство не тайна, и можно его доказать. Моя мать, Элспет Мак-Фарлан, была женой моего отца, декана Никола Джарви (упокой господь их обоих!). Элспет была дочерью Парлана Мак-Фарлана из Шийлинга на Лох-Слое. А Парлан Мак-Фарлан, — как может засвидетельствовать его ныне здравствующая дочь Мэгги Мак-Фарлан, иначе Мак-Наб, вышедшая замуж за Дункана Мак-Наба из Стукаврал-лахана, — состоял с вашим супругом, Робином Мак-Грегором, не больше и не меньше как в четвертой степени родства, ибо…
Но воительница подсекла генеалогическое дерево, спросив высокомерно:
— Неужели же бурному потоку признавать родство с жалкой струйкой воды, отведенной от него прибрежными жителями на низкие домашние нужды?
— Вы правы, уважаемая родственница, — сказал судья, — но тем не менее родник был бы рад получить обратно воду из мельничной запруды среди лета, когда заблестит на солнце белая галька. Я отлично знаю, что вы, горцы, ни в грош не ставите нас, жителей Глазго, за наш язык и одежду; но каждый говорит на своем родном языке, которому его обучили в раннем детстве; и было бы смешно смотреть, если бы я, с моим толстым пузом, облачился бы в куцый кафтанчик горца, и надел бы чулки до колен на свои короткие лодыжки, подражая вашим голенастым молодцам. Мало того, любезная родственница, — продолжал он, не обращая внимания ни на знаки, которыми Дугал как бы призывал его к молчанию, ни на жесты нетерпения, вызванного у амазонки его болтовней, — вам следует помнить: самого короля нужда приводит иногда к дверям торговца. И я, как ни высоко вы чтите вашего мужа (и должны чтить: так положено каждой жене, в писании на это указано), — как ни высоко чтите вы его, говорю я, всё же вы должны признать, что я оказал Робу кое-какие услуги; уж я не поминаю жемчужного ожерелья, которое я прислал вам к свадьбе, когда Роб был еще честным скотоводом, делал дела и не водил компании с ворами и разбойниками, нарушая мир в королевстве и разоружая королевских солдат.
Олдермен, видимо, задел больную струну в сердце родственницы. Она выпрямилась во весь рост, и смех, в котором презрение смешалось с горечью, выдал остроту ее чувств.
— Да, — сказала она, — вы и вам подобные охотно признаёте нас родственниками, покуда мы гнем спины, как ничтожные людишки, вынужденные жить под вашим господством, колоть вам дрова и таскать вам воду, поставлять скот для ваших обедов и верноподданных для ваших законов, чтоб вам было кого угнетать и кому наступать на горло. Но теперь мы свободны, — свободны по тому самому приговору, который отнял у нас кров и очаг, пищу и одежду, который лишил меня всего, всего!.. И я не могу не застонать всякий раз, как подумаю, что я еще попираю землю не для одной только мести. К делу, так успешно начатому сегодня, я прибавлю такое дело, которое порвет все узы между Мак-Грегором и скрягами с Низины. Эй, Алан, Дугал! Вяжите этих сассенахов пятками к затылку и киньте их в наше горное озеро — пусть ищут в нем своих родичей-горцев!
Олдермен, встревоженный таким приказом, начал было увещевать эту женщину и, по всей вероятности, только сильней распалил ее негодование, — когда Дугал кинулся между ними и, заговорив на родном языке в быстрой и плавной манере, резко отличавшейся от его английского разговора — замедленного, неправильного, смешного, выступил с горячей речью — очевидно, в нашу защиту.
