— Мы ищем разбойника Роб Роя, Мак-Грегора Кэмпбела, — отвечал офицер, — но с женщинами мы не воюем. Не оказывайте напрасного сопротивления королевским войскам, и я уверяю, что с вами обойдутся учтиво.
— О да, — возразила амазонка, — мне ли не знать ваше мягкое обхождение! Вы не оставили мне даже доброго имени; моя мать отшатнется от меня в могиле, когда меня положат рядом с ней. Вы не оставили мне и моим родным ни дома, ни земли, ни постели, ни одеяла, чтоб одеть нас; ни скота, чтоб нас прокормить; ни овцы; вы отняли у нас всё, всё! Самое имя наших предков вы отняли у нас, а теперь пришли отнять у нас жизнь.
— Я ни у кого не хочу отнимать жизнь, — ответил капитан, — я только исполняю приказ. Если вы одна, добрая женщина, вам нечего бояться; если при вас есть такие, что дерзнут оказать нам бесполезное сопротивление, — пусть кровь их падет на их собственные головы! Вперед, сержант!
— Марш вперед! — скомандовал младший офицер. — Вперед, ребята, — за головой Роб Роя, за кошельком, полным золота!
Он двинулся ускоренным шагом в сопровождении шести рядовых; но едва они достигли первого изгиба дороги на подъеме, несколько кремневых ружей с разных сторон открыли частый и меткий огонь. Сержант, раненный навылет, еще пытался одолеть подъем и, подтягиваясь на руках, карабкался на скалу, но пальцы его немели, и, сделав последнее отчаянное усилие, он упал, сорвавшись с уступа, в глубокое озеро и там погиб. Из рядовых трое пали, убитые или раненые; остальные отступили к своим с тяжелыми увечьями.
— Гренадеры, во фронт! — крикнул капитан Торнтон.
Вы должны помнить, Уилл, что в те дни солдаты этой категории действительно вооружены были теми разрушительными снарядами, от которых получили свое наименование. Итак, четыре гренадера двинулись во фронт. Офицер приказал остальному отряду быть готовым их поддержать и, сказав нам только: «Позаботьтесь о своей безопасности, джентльмены», — быстро, по порядку скомандовал гренадерам:
— Открыть подсумок! Гранату в руку! Запалить фитиль! Вперед!
Отряд, возглавляемый капитаном Торнтоном, двинулся в наступление, ободряя себя громкими возгласами; гренадеры приготовились кинуть гранаты в кусты, где лежала засада, мушкетеры — поддержать их быстрым штурмом. Дугал, забытый в пылу схватки, благоразумно отполз к зарослям, нависшим над дорогой в том месте, где мы сделали первую нашу остановку, и с проворством дикой кошки стал взбираться по круче. Я последовал его примеру, поняв инстинктом, что с открытой дороги горцы своим огнем сметут всё. Я лез, пока хватало дыхания, ибо непрерывный огонь, при котором каждый выстрел множило тысячекратное эхо, шипенье зажигаемых фитилей и раздающиеся вслед за ним взрывы гранат, мешаясь с солдатским «ура!» и воплями горцев, — всё это вместе, не стыжусь признаться, разжигало во мне желанье достичь безопасного места. Подъем вскоре стал так труден, что я отчаялся догнать Дугала. А тот перемахивал с уступа на уступ, с пенька на пенек проворней белки, и я отвел от него глаза и глянул вниз, чтоб узнать, что сталось с другими моими спутниками. Оба находились в крайне неприятном положении.
Мистер Джарви, которому страх придал, я думаю, на время некоторую долю ловкости, взобрался на двадцать футов вверх от дороги, когда вдруг, перебираясь с уступа на уступ, поскользнулся и заснул бы вечным сном рядом со своим отцом, деканом, на чьи слова и действия он так любил ссылаться, если б не длинная ветка растрепанного терновника, за которую зацепились фалды его дорожного кафтана: поддерживаемый ею, несчастный олдермен повис в воздухе, уподобившись эмблеме золотого руна над воротами одного торговца возле Рыночных Ворот в родном его городе.
Что же до Эндру Ферсервиса, то он продвигался более успешно, пока не достиг вершины голого утеса, которая, поднимаясь над лесом, подвергала его (по крайней мере в его собственном воображении) всем опасностям идущей рядом битвы, но в то же время была так крута и неприступна, что он не смел ни двинуться вперед, ни отступить. Шагая взад и вперед по узкой площадке на вершине утеса (точь-в-точь фигляр на деревенской ярмарке, увеселяющий гостей во время пиршества), он взывал о пощаде то на гэльском языке, то на английском — смотря по тому, на чью сторону клонились весы победы, — меж тем как на его призывы отвечали только стоны почтенного олдермена, жестоко страдавшего не только от мрачных предчувствий, но и от неудобства позы, в которой он очутился, подвешенный за филейную часть.
