Видя опасное положение олдермена, я прежде всего подумал, как бы мне оказать ему помощь. Но это было невозможно без содействия Эндру; а между тем ни знаки, ни просьбы, ни приказы, ни увещания не могли побудить его набраться мужества и слезть со своей злосчастной вышки: подобно бездарному и нелюбимому министру, мой слуга был неспособен спуститься с высоты, на которую самонадеянно поднялся. Он торчал на своем утесе, изливал жалобные мольбы о пощаде, не достигавшие ничьих ушей, и метался взад и вперед, извиваясь всем телом самым комическим образом, чтобы уклониться от пуль, свистевших, как ему мерещилось, над самой его головой.
Через несколько минут этот повод для страха вдруг отпал, так как огонь, вначале столь упорный, сразу стих, — верный знак, что борьба закончилась. Теперь предо мной встала задача подняться на такое место, откуда я мог бы видеть исход боя и воззвать к милости победителей, которые, думал я (чья бы сторона ни взяла верх), не оставят достойного олдермена висеть, подобно гробу Магомета, между небом и землей и протянут ему руку помощи. Наконец, взбираясь то на один, то на другой уступ, я нашел пункт, откуда открывался вид на поле битвы; она действительно пришла к концу; и, как я предугадывал, исходя из позиций противников, она завершилась поражением капитана Торнтона. Я увидел, как горцы разоружают офицера и остатки его отряда. Всего их уцелело человек двенадцать, и большинство из них было ранено; окруженные неприятелем, втрое превосходившим их численностью, не имея возможности ни пробиться вперед, ни отступить под убийственным и метким огнем, на который они не могли успешно отвечать, солдаты сложили, наконец, оружие по приказу своего офицера: тот увидел, что дорога в тылу занята и что сопротивляться долее значило бы напрасно жертвовать жизнью своих подчиненных. Горцам, стрелявшим из-за прикрытия, победа стоила недорого — один был убит и двое ранены осколками гранат. Всё это я узнал позднее. Теперь же я мог только догадаться об исходе сражения, видя, как у английского офицера, лицо которого было залито кровью, отбирают его шляпу и оружие и как его солдаты, угрюмые и подавленные, в тесном кольце обступивших их воинственных дикарей, подчиняются с видом глубокой скорби тем суровым мерам, какими законы войны позволяют победителю ограждать себя от мести побежденного.
«Горе сраженному», — сказал суровый Бренно,
Когда под галльский меч склонился Рим надменный.
«Горе сраженному», — сказал он, и клинок
Тяжеле на весы, чем римский выкуп, лег.
И горю на полях, где битва жертвы множит,
Власть победителя — одна предел положит.
С тревогой старался я различить Дугала в рядах победителей. Я почти не сомневался, что в плен он попал умышленно, с целью завести английского офицера в теснину; и я невольно дивился тому, с каким искусством невежественный и полудикий с виду горец разыграл свою роль: как он с притворной неохотой выдавал свои ложные сведения, сообщение которых и было с самого начала его целью. Я видел, что мы подвергнем себя опасности, если сейчас подступимся к победителям, в их первом упоении победой, не чуждом жестокости, — ибо два или три солдата, которым их раны не позволили встать, были заколоты победителями, или, вернее, оборванными мальчишками-горцами, сопровождавшими их. Отсюда я заключил, что для нас будет рискованно представиться без посредника; и так как Кэмпбела (которого я теперь не мог не отождествлять со знаменитым разбойником Роб Роем) нигде не было видно, я решил искать покровительства у его лазутчика, Дугала.
Я озирался кругом, но всё было бесполезно, и, наконец, я вернулся, чтобы выяснить, какую помощь я смогу оказать один моему несчастному другу, — когда, к моей великой радости, увидел мистера Джарви: избавившись от своего висячего положения, он, хотя и с почерневшим лицом и в разорванной одежде, но всё же целый и невредимый, сидел под той самой скалой, перед которой недавно висел. Я поспешил подойти к нему с поздравлениями, но он принял их далеко не так сердечно, как я их приносил. Задыхаясь в тяжелом приступе кашля, он в ответ на мои излияния с трудом выдавливал из себя отрывочные слова:
— Ух! ух! ух! ух!.. А еще говорят, что друг… ух-ух!.. что друг ближе родного брата… ух-ух-ух! Когда я приехал сюда, мистер Осбальдистон, в эту страну, проклятую богом и людьми, ух-ух! (да простится мне такая божба!) не ради чего иного, как только по вашим делам, — вы сперва бросаете меня на произвол судьбы, чтоб меня утопили или застрелили в схватке между бешеными горцами и красными кафтанами; а потом оставляете меня висеть между небом и землей, как пугало на огороде, и даже пальцем не пошевелите, чтоб вызволить меня. По-вашему, это честно?
