Мне хотелось побыть одному, пока я не оправлюсь от первых мучительных чувств, которые пробуждало во мне всё вокруг, и я попросил старого Сиддола сходить за управляющим, жившим в четверти мили от замка. Он отправился с явной неохотой. Затем я приказал Ферсервису подобрать мне в слуги двух-трех крепких молодцов, на которых можно положиться, потому что мы были окружены католическим населением и сэр Рэшли, способный на любое отчаянное предприятие, находился в тех же краях. Эндру Ферсервис весело взялся исполнить возложенную на него задачу и обещал привести из Тринлей-Ноу двух истых и верных пресвитерианцев — таких, как он сам, которые не побоятся ни папы, ни чёрта, ни претендента; он и сам будет рад их обществу, потому что в последнюю ночь, которую он провел в Осбальдистон-Холле, пусть тля поест все цветы в саду, если он, Ферсервис, не видел эту самую картину (он указал на портрет деда мисс Вернон), как она разгуливала по саду при свете месяца!
— Я говорил тогда вашей чести, что мне в ту ночь явилось привидение, но вы не стали слушать. Я всегда думал, что паписты насылают колдовство и сатанинское навождение, но я никогда не видывал таких вещей своими глазами до той ужасной ночи.
— Ступайте, сэр, — сказал я, — и приведите ваших молодцов, да смотрите, чтоб они были поумнее вас и не пугались бы собственной тени.
— Я порядочный человек и в нашей округе не на последнем счету, — сказал ворчливо Эндру, — но хвастать не стану: со злым духом встречаться не хочу.
Он вышел. И только затворилась за ним дверь, как явился Уордло, управляющий поместьем.
Это был честный и разумный человек; если бы не его заботы и старанья, моему дяде трудно было бы до конца удерживать замок в своих руках. Он внимательно рассмотрел мои права владения и полностью признал их. Для всякого другого наследство было бы незавидным — так было оно обременено долгами и закладами, но большая часть закладных была уже в руках моего отца, и он неотступно скупал и остальные; его большие прибыли от недавнего повышения фондовых ценностей позволили ему без труда оплатить долги, тяготевшие на нашем родовом имении.
Я уладил с мистером Уордло самые насущные дела и оставил его обедать со мною. Обед мы попросили подать нам в библиотеку, хотя Сиддол усиленно советовал перейти в Каменный зал, где он нарочно для этого случая навел порядок. Между тем явился и Эндру со своими верными рекрутами, которых он торжественно отрекомендовал как «трезвых, порядочных людей, стойких в правилах веры, а главное — храбрых, как львы». Я приказал подать им водки, и они вышли из комнаты. Я заметил, как старый Сиддол покачал головой, когда они удалились, и настоял, чтоб он открыл мне, в чем дело — что его смущает.
— Я, может быть, не вправе ждать, — сказал он, — что вы, ваша честь, отнесетесь с доверием к моим словам, а всё-таки это святая правда: Амброз Уингфилд честнейший человек на свете, однако если есть в нашей стране двуличный плут, так это его брат Лэнси, — вся округа знает, что он шпионил для клерка Джобсона за несчастными джентльменами, попавшими в беду. Но он диссидент, а в наши дни этого, думается мне, достаточно.
Отведя душу этими словами, на которые я не счел нужным обратить внимание, и поставив на стол вино, дворецкий вышел из комнаты.
Мистер Уордло, просидев со мною до сумерек, собрал, наконец, свои бумаги и отправился к себе домой, оставив меня в том смятенном состоянии духа, когда мы сами затруднились бы сказать, хотим ли мы общества, или одиночества. У меня, впрочем, не оставалось выбора: я был один в комнате, которая скорее чем любая другая могла настроить меня на грустные размышления.
Когда сумерки сгустились, хитрый Эндру надумал просунуть голову в дверь — не затем, чтобы справиться, нужен ли мне свет, но чтобы посоветовать мне осветить библиотеку и тем оградить себя от призраков, неотступно тревоживших его воображение. Я раздраженно отверг его совет, помешал дрова в камине и, устроившись в одном из тяжелых кожаных кресел, стоявших с двух боков у старинного готического камина, безотчетно наблюдал за полыханием огня.
— Так растут, — сказал я про себя, — и так умирают человеческие желания! Вскормленные мельчайшими пустяками, они разжигаются затем воображением — нет, питаются дымом надежды! — пока не пожрут того, что сами воспламенили; и от человека с его надеждами, страстями и мечтаньями остается лишь ничтожная кучка золы и пепла!
