Роб Рой полностью

Уклонившись от обсуждения политических вопросов, я вернул мистера Инглвуда к первоначальному предмету разговора и узнал, что Диана в свое время наотрез отказалась выйти замуж за кого-либо из семьи Осбальдистонов, а к Рэшли выразила прямое отвращение; и тогда Рэшли охладел к делу претендента, в котором до тех пор, как младший из шести братьев, отважный, ловкий, способный, он видел средство сделать свою карьеру. Возможно, что давление со стороны сэра Фредерика Вернона и шотландских вождей, когда те соединенными усилиями заставили его вернуть ценности, похищенные им в конторе моего отца, окончательно привело его к решению достичь успеха в жизни, изменив своему знамени и предав прежних своих единомышленников. А может быть, также, — ибо мало кто мог лучше самого Рэшли судить о деле, где затронуты личные его интересы, — может быть, он пришел к мысли, что силы и таланты якобитов (как оно и оказалось потом) были недостаточны для сложной задачи свержения утвердившегося правительства. Сэру Фредерику Вернону, или, как его называли среди якобитов, «его превосходительству виконту Бьючэмпу», и его дочери с трудом удалось бежать после доноса Рэшли. Здесь сведения мистера Инглвуда не отвечали истине; но поскольку не слышно было об аресте сэра Фредерика, судья не сомневался, что виконт находился в ту пору за рубежом, где, согласно его жестокому договору с зятем, Диане — раз она отказалась остановить свой выбор на ком-либо из Осбальдистонов — предстояло постричься в монахини. Первоначальной причины этого странного соглашения мистер Инглвуд не мог точно разъяснить; но, как он понимал, это был семейный договор, заключенный с целью обеспечить сэру Фредерику доходы с остатков его обширных владений, закрепленных за семьей Осбальдистонов в силу какой-либо юридической уловки, — словом, семейный договор, который, как это часто бывало в те дни, распоряжался людьми как живым инвентарем, нисколько не сообразуясь с их чувствами.

Не могу сказать, — так прихотлива природа сердца человеческого, — что испытал я при этом известии, радость или печаль. Мне казалось, сообщение о том, что мисс Вернон разлучена со мною навек не браком с другим, а заключена в монастырь во имя исполнения какого-то бессмысленного контракта, не уменьшило, а наоборот, усилило боль моей утраты. Эта мысль меня угнетала, я сделался вялым, рассеянным, и мне не под силу стало поддерживать разговор с судьей Инглвудом, который, в свою очередь, начал позевывать и рано предложил мне пойти почивать. Я с вечера попрощался с ним, решив выехать на заре, до завтрака, в Осбальдистон-Холл.

Мистер Инглвуд одобрил мое намерение. Будет разумно, сказал он, явиться туда прежде, чем станет известно о моем приезде в здешние края, — тем более, что сэр Рэшли Осбальдистон гостил в это время, как сообщили судье, в доме мистера Джобсона, строя, несомненно, какие-нибудь козни.

— Они под стать друг другу, — добавил он, — потому что сэр Рэшли потерял всякое право вращаться в обществе людей чести; а едва ли два таких отъявленных негодяя могут сойтись вдвоем и не строить козней порядочным людям.

В заключение он настоятельно потребовал, чтоб я выпил на дорогу стакан водки и приналег бы на паштет из дичи, чтобы перешибить вредное действие болотной сырости.

Вряд ли возможно чувство более грустное, чем то, с каким глядим мы на места былых утех, изменившиеся и пустынные. Доро́гой к Осбальдистон-Холлу я проезжал мимо тех предметов, на которые смотрел вместе с Дианой Вернон в памятный день нашего возвращения из Инглвуд-Плейса. Казалось, образ Дианы сопровождал меня в пути, а когда я приближался к месту, где впервые увидел ее, то невольно начинал прислушиваться к лаю собак, к воображаемому звуку рога и напряженно всматривался вдаль, словно ждал, что сейчас по откосу холма прелестным видением пронесется охотница. Но всё было безмолвно и нелюдимо. Когда я достиг замка, запертые двери и окна, поросший травою въезд, притихшие дворы — всё было полной противоположностью тем живым и шумным сценам, какие так часто я здесь наблюдал, когда веселые охотники собирались на утреннюю потеху или возвращались к ежедневному пиршеству. Радостный лай спускаемых со своры гончих, окрик егерей, цоканье копыт, громкий смех старого баронета во главе его крепкого и многочисленного потомства — всё это смолкло теперь, и смолкло навек.