Я глядел на эту картину одиночества и запустения, и невыразимо горько было мне воспоминание даже о тех, о ком при их жизни не приходилось мне думать с любовью. Мысль, что столько юношей, красивых, жизнерадостных, здоровых и самоуверенных, в такой короткий срок сошло в могилу, погибнув каждый различной, но всё же насильственной и нежданной смертью, — эта мысль вызывала такое явственное представление о тленности, что содрогалась душа. Слабым утешением служило мне то, что я возвращался владельцем в те покои, которые покинул почти как беглец. Глядя вокруг, я не мог освоиться с мыслью, что это всё — моя собственность; я чувствовал себя узурпатором или, по меньшей мере, незваным гостем и с трудом отгонял навязчивую мысль, что мощная фигура одного из моих покойных родственников исполинским призраком, как в романе, появится сейчас в дверях и преградит мне дорогу.
Пока я предавался этим грустным думам, мой спутник, Эндру, охваченный чувствами совсем иного рода, усердно колотил по очереди в каждую дверь здания, требуя, чтобы его впустили, — и так зычно, словно хотел показать, что он-то во всяком случае в полной мере сознаёт свое недавно приобретенное достоинство телохранителя при новом владельце поместья. Наконец, опасливо и неохотно, Энтони Сиддол, престарелый дворецкий и мажордом моего покойного дяди, выглянул из-за крепкой решётки одного из окон нижнего этажа и спросил, что нам нужно.
— Мы пришли сместить вас с должности, приятель, — сказал Эндру Ферсервис. — Можете хоть сейчас сдать ключи, — каждой собаке свой день. Я приму от вас столовое белье и серебро; вы попользовались кое-чем в свое время, мистер Сиддол; но нет боба без пятнышка, и нет дорожки без лужи; придется вам теперь посидеть за нижним концом стола, где столько лет просидел Эндру.
С трудом угомонив своего ретивого приверженца, я разъяснил Сиддолу сущность своих прав, на основании которых я и требую доступа в замок, как его законный владелец. Старик казался сильно взволнованным и сокрушенным, и он явно не желал меня впускать, хоть и говорил в покорном, приниженном тоне. Я объяснил это естественным волнением, которое только делало честь старику, но повелительно настаивал, чтоб меня впустили: отказ, объяснил я, вынудит меня прийти вторично с ордером мистера Инглвуда и с констеблем.
— Мы выехали утром прямо от судьи Инглвуда, — подхватил Эндру в подкрепление угрозы, — и я мимоездом видел констебля Арчи Рутледжа. Прошли времена, мистер Сиддол, когда в стране нельзя было найти управы, когда бунтовщикам и католикам было здесь раздолье.
Угроза призвать властей устрашила старика: он знал, что состоит под подозрением, как католик и приверженец сэра Гильдебранда и его сыновей. Дрожа от страха, он открыл одну из боковых дверей, защищенную множеством засовов и задвижек, и смиренно выразил надежду, что я не поставлю ему в вину честное исполнение долга. Я успокоил старика и сказал ему, что его осторожность только возвысила его в моем мнении.
— Но не в моем, — сказал Эндру. — Сиддол — старый пройдоха: не выглядел бы он белым, как полотно, и коленки у него не стучали б одна о другую, не будь у него к тому своей особой причины.
— Господь вас простит, мистер Ферсервис, — ответил дворецкий, — что вы возводите напраслину на старого друга и своего же брата слугу! А где, — добавил он, покорно следуя за мною по коридору, — где ваша честь прикажете развести огонь? Боюсь, что дом покажется вам очень унылым и неприютным… Впрочем, вы, верно, приглашены отобедать в Инглвуд-Плейс?
— Затопите в библиотеке, — отвечал я.
— В библиотеке? — повторил старик. — Там давненько никто не сиживал, и камин в зале дымит: весною галки забрались в трубу, а в замке не осталось молодых слуг, и некому было вытащить гнездо.
— Дым в своем доме лучше огня в чужом, — сказал Эндру. — Мой хозяин любит библиотеку. Он вам не какой-нибудь папист, погрязший в слепом невежестве, мистер Сиддол.
Крайне неохотно, как мне показалось, дворецкий повел меня в библиотеку. Но, в опровержение его слов, комната приобрела более уютный вид, чем раньше, — здесь, казалось, недавно убирали. В камине ярким пламенем горел огонь — наперекор уверению Сиддола о неисправности дымохода. Схватив щипцы, как будто желая помешать дрова, но на деле, верно, чтобы скрыть смущение, дворецкий заметил, что «дрова сейчас горят хорошо, а утром дымило вовсю».
