Старый судья Инглвуд принял меня очень любезно и с готовностью развернул предо мною завещание дяди, в котором, казалось, не к чему было придраться. Поначалу он явно растерялся, не зная, как ему говорить и держаться со мною; но когда увидел, что я, сочувствуя в принципе существующему правительству, всё же питаю сострадание к тем, кого ошибочное понимание лояльности и долга привело к мятежу, судья разговорился и стал очень занимательно рассказывать, как он действовал и как бездействовал — каких трудов ему стоило удержать некоторых сквайров от участия в восстании и не воспрепятствовать побегу других, имевших несчастие впутаться в это дело.
Свидание наше проходило с глазу на глаз, и много было выпито бокалов по усердным настояниям судьи, когда вдруг он предложил мне осушить полный кубок за здоровье Ди Вернон — за розу пустыни, нежный вереск Чивиота, цветок, пересаженный в адский мрак монастыря.
— Разве мисс Вернон не замужем? — воскликнул я в изумлении. — Я думал, его превосходительство…
— Тра-та-та! Его превосходительство, его лордство! Это, вы знаете, пустые сен-жерменские титулы. Граф Бьючэмп — полномочный посланник Франции, а принц-регент, герцог Орлеанский, смею сказать, едва ли знает о его существовании! Но вы должны были встречать старого сэра Фредерика Вернона в замке, когда он подвизался в роли патера Вогана.
— Боже милостивый! Значит, Воган был отцом мисс Вернон?
— Разумеется, — холодно сказал судья. — Теперь не к чему хранить секрет, коль скоро старик сейчас за пределами страны, — иначе я, конечно, обязан был бы его арестовать. Итак, осушим кубок за мою дорогую, утраченную Ди!
Я не мог, как читатель легко поймет, разделить веселье судьи. В голове у меня звенело от полученного удара.
— Я и не знал, — сказал я, — что у мисс Вернон жив отец.
— Если он и жив, то не по вине нашего правительства, — ответил Инглвуд, — потому что, чёрт возьми, не родился еще такой человек, чью голову оценили бы дороже. Он был приговорен к смертной казни еще за участие в заговоре Фенвика, и в царствование короля Вильгельма его считали одним из зачинщиков найтбриджского дела; а так как его жена была из рода Брэдолбенов, он пользовался влиянием среди вождей северных кланов Шотландии. Прошел было слух после Рисвикского мира,[251] что правительство потребует его выдачи. Но он прикинулся больным, и во французских газетах было опубликовано сообщение о его смерти. Когда же он высадился здесь, на родном берегу, мы, старые кавалеры,[252] отлично его узнали, — то есть я узнал его, хоть и не был кавалером, — но никто не сделал доноса на бедного джентльмена, а у меня самого от частых приступов подагры испортилась память, так что я, вы понимаете, не мог бы подтвердить под присягой, что это действительно он.
— Значит, и в Осбальдистон-Холле не знали, кто он такой? — спросил я.
— Знали только его дочь, старый баронет и Рэшли, который проник в эту тайну, как он проникает во все другие, и пользовался ею, как веревкой на шее бедной Ди. Я сам сотни раз был свидетелем, как она готова была плюнуть ему в лицо — но не смела из страха за отца, который должен был бы ждать гибели с минуты на минуту, если бы о нем донесли властям. Однако не поймите меня ложно, мистер Осбальдистон: наше правительство, говорю я, доброе, милостивое и справедливое, а если у нас и повесили десяток-другой мятежников, так всякий согласится, что никто их, несчастных, не трогал бы, если б они сидели смирно дома.
