— Рэшли, — сказал дядя, пристально глядя на него, — ты тонкая бестия; ты всегда был слишком хитер для меня и слишком хитер для большинства людей. Смотри, не перехитри самого себя — геральдика не любит двух голов под одним шлемом. А раз уж мы заговорили о геральдике — пойду почитаю Гвиллима.
Он сообщил это, неудержимо зевая, как богиня в «Дунсиаде»,[97] и великаны-сыновья один за другим разинули в зевоте рты и разбрелись по замку, стараясь убить время каждый соответственно своим наклонностям. Перси пошел в кладовую распить с дворецким бочонок мартовского пива; Торнклиф отправился нарезать палок для рогатин; Джон — насадить наживу на удочки; Дик — поиграть один на один в орлянку, правая рука против левой; а Уилфред — без помехи сосать палец и дремать вплоть до обеда, усыпляя самого себя мурлыканьем. Мисс Вернон удалилась в библиотеку.
Мы с Рэшли остались вдвоем в старом зале, откуда слуги с обычной своей нерасторопностью и суетой умудрились, наконец, убрать остатки нашего обильного завтрака. Пользуясь случаем, я стал укорять кузена за тон, каким он говорил с дядей о моем деле, — крайне оскорбительный для меня тон, заявил я: как будто Рэшли старался убедить сэра Гильдебранда, чтобы тот лишь затаил свои подозрения, а не вовсе от них отказался.
— Что я могу сделать, дорогой друг? — возразил Рэшли. — Мой отец до крайности упрям во всяком своем подозрении, когда оно засядет ему в голову (что, по справедливости сказать, случается не так-то часто); я давно убедился, что в таких случаях спорить с ним бесполезно, — лучше промолчать. А раз нельзя вырвать плевелы с корнем, я их подсекаю каждый раз, как они покажутся из земли, пока, наконец, они не отомрут сами собою. Неразумно и бесполезно спорить с человеком такого склада, как сэр Гильдебранд: он упрямо отклоняет все доводы и верит собственному убеждению так же твердо, как добрый католик — в римского папу.
— Что ж, очень грустно, что мне придется жить в доме человека, и притом моего близкого родственника, который будет упорно считать меня виновным в грабеже на большой дороге.
— Глупое суждение моего отца (если этот эпитет уместен в устах сына) не опорочивает действительной вашей невиновности; а что до позора… поверьте, это деяние с политической и моральной точки зрения представляется сэру Гильдебранду доблестным подвигом: оно ослабляет врага, наносит ущерб амалекитянам,[98] — ваше мнимое участие в этом только возвышает вас в его глазах.
— Я не стремлюсь, мистер Рэшли, купить чье бы то ни было уважение такой ценой, которая унизит меня в моих собственных глазах; я думаю, эти оскорбительные подозрения дают мне отличный предлог покинуть Осбальдистон-Холл, и я им воспользуюсь, как только спишусь со своим отцом.
На темном лице Рэшли, хоть оно и не привыкло выдавать чувства своего хозяина, отразилась улыбка, которую он поспешил прикрыть вздохом.
— Вы счастливец, Фрэнк, — прихо́дите и ухо́дите, как ветер, который гуляет, где захочет. С вашими изящными манерами, вкусом, дарованьями вы быстро найдете круг, в котором их лучше оценят, чем здесь, среди скучных обитателей этого замка; тогда как я…
Он замолк, не договорив.
— Неужели так печален ваш удел? Неужели вы, неужели кто бы то ни было может завидовать мне — изгнаннику, каким я вправе себя назвать, лишенному родного крова и благосклонности своего отца?
— Да, — ответил Рэшли, — но подумайте об отрадном чувстве независимости, которую вы получаете ценой кратковременной жертвы, — потому что ваши лишения, я уверен, долго не продлятся; подумайте — вы вольны делать, что хотите, вы можете развивать свои таланты в том направлении, куда влечет вас ваш собственный вкус и где вы скорее способны отличиться. Вы дешево покупаете славу и свободу за несколько недель пребывания на севере — пусть даже местом вашего изгнания назначен Осбальдистон-Холл. Второй Овидий во Фракии, вы не имеете, однако, никакого основания писать свои «Tristia».[99]
— Не понимаю, — сказал я, покраснев, как подобает молодому поэту, — откуда вы так хорошо осведомлены о моих праздных опытах?
— К нам сюда пожаловал недавно посланник вашего отца, юный хлыщ, некто Твайнол, — он-то и сообщил мне о вашем тайном служении музам, добавив, что некоторые ваши стихотворения стяжали восторженную похвалу самых авторитетных судей.
