Он перевел взгляд с ее лица на мое — словно стараясь прочесть в моих чертах, действительно ли Диана ограничилась только этим в своих сообщениях, как явствовало из моих слов. Его инквизиторский взгляд мисс Вернон встретила взглядом нескрываемого презрения; я же, не зная, нужно ли успокоить его явное подозрение, или с негодованием отвергнуть, сказал:
— Если вам угодно, мистер Рэшли, оставлять меня в неведении, как это сделала мисс Вернон, я поневоле должен подчиниться; но прошу вас, не отказывайте мне в разъяснениях, воображая, что я их уже получил. Уверяю вас как человек чести: о событиях, свидетелем которых я был сегодня, мне известно не больше, чем этой картине; я только понял со слов мисс Вернон, что вы любезно оказали мне содействие.
— Мисс Вернон переоценила мои скромные услуги, — сказал Рэшли, — хотя я прошу вас не сомневаться в моей искренней готовности помочь вам. Дело было так: когда я поскакал домой с намереньем привлечь кого-нибудь еще из нашей семьи к поручительству за вас (а это казалось мне самым естественным способом помочь вам или, сказать по правде, единственным, пришедшим тогда в мою глупую голову), я повстречал дорогой этого самого Комила… Калвила… Кэмпбела, или как его там зовут! Из слов Морриса я понял, что тот присутствовал при нападении грабителей, и я уговорил его — признаюсь, не без труда — дать оправдывающие вас показания, которые, как я полагаю, и вызволили вас из неприятного положения.
— Вот как? Я вам очень обязан, что вы так своевременно доставили мне полезного свидетеля. Но не понимаю: если Кэмпбел, как сам он утверждает, вместе с Моррисом пострадал от грабителей, — почему же вы с трудом убедили его принести свои показания и тем самым помочь установлению действительного грабителя и освобождению невиновного?
— Вы не живали на родине этого человека, сэр, — ответил Рэшли, — и не знаете ее обычаев: скрытность, благоразумие, осмотрительность — вот основные достоинства шотландца; и только ограниченный, но пламенный патриотизм вносит разнообразие в эти черты, образуя как бы самый внешний из кольцевых бастионов, за которыми шотландец окопался, спасаясь от требований филантропической щедрости. Взберитесь на этот вал, и вы увидите за ним новый, еще более неприступный барьер — любовь к своей местности, своей деревне или, всего вероятнее, к своему клану; опрокиньте эту вторую преграду, и вас встречает третья — его привязанность к своей семье: к отцу и к матери, к сыновьям и дочерям, к дядькам, теткам и всем родичам до девятого колена. Этими пределами и ограничивается социальное чувство шотландца, никогда не преступая их, коль скоро не исчерпаны все возможности найти применение им внутри крепостных стен. И внутри этих стен бьется его сердце — бьется всё слабее и слабее по мере приближения к внешним бастионам, пока у самого наружного биение не станет уже едва ощутимым. Но что хуже всего: когда вам удалось преодолеть все эти кольцевые укрепления, вы натыкаетесь на внутреннюю цитадель с самой высокой стеной, самым глубоким рвом, на самую несокрушимую твердыню — любовь шотландца к самому себе.
— Всё это весьма красноречиво и картинно, Рэшли, — сказала мисс Вернон, слушавшая с нескрываемой досадой, — но есть два возражения: во-первых, это неверно; во-вторых, если это и верно, то вовсе неуместно.
— Нет, это верно, моя прелестная Диана, — возразил Рэшли, — и не только верно, но и в высшей степени уместно. Это верно, ибо вы не можете отрицать, что я близко знаком со страной и с народом и очертил характер их на основании глубоких и точных наблюдений; и это уместно, так как дает ответ на вопрос мистера Фрэнсиса Осбальдистона и объясняет, почему осторожный шотландец, учтя, что наш кузен не является ни его соотечественником, ни Кэмпбелом, ни родичем его хотя бы по тем неизъяснимо сложным расчетам, путем которых шотландцы устанавливают родство, а главное — видя, что вмешательство не обещает ему личной выгоды и, напротив, сулит бесполезную потерю времени и задержку в делах…
— А вдобавок, может быть, и другие неприятности, более грозного свойства, — перебила мисс Вернон.
— Каких, конечно, может быть немало… — подхватил Рэшли, не изменяя принятого тона. — Словом, моя теория объясняет, почему этот человек, не надеясь на какие-либо выгоды и опасаясь кое-каких неприятностей, не так-то легко сдался на просьбу выступить свидетелем в пользу мистера Осбальдистона.
— Мне показалось удивительным еще и другое, — заметил я. — В заявлении, в жалобе — как это назвать? — мистера Морриса, которую я бегло просмотрел, он ни разу не упоминает, что был попутчиком Кэмпбела, когда его остановили грабители.
