Мы удалились в комнату Рэшли, куда слуга принес нам кофе и карты. Я пришел к решению ничего не выпытывать больше у двоюродного брата о происшествиях дня. Тайна — и, как мне казалось, неприятная — окутывала его поведение; но для того, чтобы проверить справедливость моих догадок, необходимо было обмануть его бдительность. Мы сдали карты, и вскоре игра не на шутку нас увлекла. Мне думалось, в этой легкой забаве (Рэшли предложил пустяковые ставки) он открывал предо мной в какой-то мере свою необузданную и честолюбивую натуру. Он, видимо, превосходно знал избранную нами изящную игру, но, как бы из принципа, отступал от общепринятых приемов, предпочитая смелые и рискованные ходы, и, пренебрегая более твердыми шансами выигрыша на мелочах, он рисковал всем в расчете на крупный куш при пике или капоте.[96] Когда три-четыре игры, подобно музыкальному антракту между действиями драмы, окончательно перебили прежнее направление нашего разговора, пикет, по-видимому, надоел Рэшли, и карты были забыты в беседе, течение которой он сам легко направлял.
Отличаясь скорее ученостью, чем глубиной суждений, более знакомый с тайнами ума, чем с правилами нравственности, которыми ум должен руководствоваться, Рэшли владел в совершенстве даром речи: не многих встречал я, кто мог бы с ним в этом сравниться, никого — кто его превосходил бы. Этот дар придавал некоторую искусственность его манере говорить; по крайней мере мне казалось, что Рэшли немало поработал, совершенствуя свои природные преимущества — мелодический голос, плавную с гибкими оборотами речь, меткий язык и пылкое воображение. Никогда не говорил он слишком громко, не подавлял чересчур собеседника, никогда не преступал границ его терпения или его понимания. Мысли его следовали одна за другою ровным, но непрерывным течением обильного и щедрого ключа; между тем у других, кто притязает на высокое искусство разговора, речь льется подобно мутному потоку с мельничной плотины — так же стремительно и так же быстро иссякая. Лишь поздно вечером я расстался с моим обаятельным собеседником; когда же я перешел в свою комнату, мне стоило немалых усилий восстановить в памяти облик Рэшли, каким он рисовался мне раньше, до нашего tete-a-tete.
Так легко, дорогой Трешам, уменье собеседника увлечь и позабавить нас притупляет нашу зоркость в распознавании характера! Я могу это сравнить только со вкусом иных плодов, приторным и терпким, который отнимает у нашего нёба способность различать и оценивать блюда, предложенные нам на пробу после них.
Что приумолкли, удальцы,
Поникли головой, —
Иль вам не весело со мной
За чашей круговой?
Следующий день был воскресенье — самый тягостный день в Осбальдистон-Холле, потому что по окончании утренней службы, на которой неизменно присутствовала вся семья, трудно было сказать, кем из обитателей замка (исключая Рэшли и мисс Вернон) дьявол скуки завладевал сильнее, чем другими. Рассказы о моих вчерашних мытарствах позабавили на несколько минут сэра Гильдебранда, и он поздравил меня с избавлением от Морпетской или Гексгамской тюрьмы таким тоном, точно речь шла об удачном падении с лошади при попытке перескочить через изгородь.
— Ты счастливо отделался, юноша, но в другой раз не рискуй понапрасну головой. Помни, любезный: королевская дорога свободна для всех — что для вигов, что для тори.
— Честное слово, сэр, я и не думал никому ее преграждать. Для меня крайне оскорбительно, что все и каждый считают меня причастным к преступлению, которое во мне вызывает презрение и ненависть и, к тому же, нещадно и заслуженно карается законами моей страны.
— Ладно, ладно, юноша, что бы там ни было, я тебя ни о чем не спрашиваю; никто не обязан сам себя оговаривать, — так оно по правилам игры, если дьявол чего не напутает.
Тут мне на помощь пришел Рэшли; но я невольно подумал, что его хитроумные доводы скорее подсказывали сэру Гильдебранду, чтобы тот сделал вид, будто соглашается с заявлением о моей невиновности, но отнюдь не способствовали полному ее установлению.
— В вашем собственном доме, дорогой сэр, вы не станете, конечно, оскорблять чувства своего родного племянника, делая вид, что вы не верите его утверждениям. Вы, бесспорно, имеете право на полное доверие с его стороны, и если бы вы могли чем-нибудь ему помочь в этом необычном деле, он, разумеется, прибегнул бы к вашей доброте. Но кузена Фрэнка отпустили с миром, как невиновного, и никто не вправе подозревать за ним вину. Я, со своей стороны, ничуть не сомневаюсь в его непричастности к преступлению; и честь нашей семьи требует, кажется мне, чтобы мы со шпагою в руках отстаивали его невиновность пред лицом всей страны.
