— Да, я даю вам совет не только оставить Осбальдистон-Холл, но и никогда сюда не возвращаться. Здесь о вас пожалеет только один друг, — продолжала она, заставив себя улыбнуться, — но он давно привык жертвовать своими привязанностями и радостями ради блага других. В мире вы встретите сотню друзей, чья дружба будет столь же бескорыстна, но более вам полезна, менее осложнена враждебными обстоятельствами, менее подвержена влиянию злых языков и злых времен.
— Никогда! — воскликнул я. — Никогда! Мир никакими дарами не вознаградит меня за то, что я должен оставить здесь.
С этими словами я взял ее руку и прижал к губам.
— Это безрассудство! — проговорила Диана. — Это безумие!
Она старалась высвободить руку, но не слишком настойчиво, так что я продержал ее почти что целую минуту.
— Послушайте меня, любезный сэр, — снова начала мисс Вернон, — и погасите этот недостойный мужчины порыв страсти. Я по нерушимому договору стану невестой Христа, если не предпочту избрать воплощенное злодейство в лице Рэшли Осбальдистона или грубость в лице его брата. Итак, я невеста господня, с колыбели просватанная в монастырь. Значит, ваш пыл напрасен, он доказывает лишь сугубую необходимость вашего отъезда — неотложного…
При этих словах она внезапно смолкла, и, когда заговорила вновь, голос ее звучал приглушенно:
— Оставьте меня тотчас же; мы встретимся здесь еще, но уже в последний раз.
Глаза мои проследили направление ее взора, и мне показалось, будто качнулся ковер, закрывавший дверь потайного хода из библиотеки в комнату Рэшли. Я решил, что за нами наблюдают, и обратил вопрошающий взгляд на мисс Вернон.
— Это ничего, — сказала она еле слышно: — крыса за ковром.
«Мертва, держу червонец!»[121] был бы мой ответ, если бы я посмел дать волю чувствам, которые вскипели во мне при мысли, что в этот час меня подслушивают. Благоразумие и необходимость подавить свое негодование и подчиниться повторному приказу Дианы: «Уходите, уходите же!» — во́время удержали меня от опрометчивого шага. В смятении оставил я библиотеку и тщетно старался успокоиться, когда пришел в свою комнату.
Сразу лавиной обрушились на меня мысли, стремительно проносились они в моем мозгу, перебивая и заслоняя друг друга, — похожие на те туманы, что в горных местностях спускаются темными клубами и стирают или искажают привычные приметы, по которым путник находит дорогу в безлюдной пустыне. Темное и неотчетливое представление о грозившей моему отцу опасности от происков такого человека, как Рэшли Осбальдистон; полупризнание в любви, принесенное мною Диане Вернон; подтвержденная ею трудность ее положения, при котором, по давнишнему контракту, девушка была обречена на заключение в монастырь или на подневольный брак, — всё это одновременно вставало в памяти, не позволяя рассудку взвесить спокойно каждое обстоятельство и рассмотреть его в надлежащем свете. Но больше всего — оттесняя всё прочее — смущало меня то, как приняла мисс Вернон мои изъявления нежных чувств; то, как она, колеблясь между влечением и твердостью, казалось давала понять, что я дорог ее сердцу, но не имела силы отстранить преграду, мешавшую ей признаться во взаимности. Страх — не удивление, — сквозивший в ее взгляде, когда она следила за колыханием ковра над потайной дверью, означал, что девушка подозревает какую-то опасность, — и не без основания, как я только и мог предположить, потому что Диана Вернон была мало подвержена свойственной ее полу нервности и вовсе неспособна испытывать страх без действительной и разумной причины. Какого ж рода были эти тайны, которые смыкали вокруг нее свое кольцо, точно заклятье чародея, и, казалось, постоянно оказывали влияние на ее мысли и поступки, хотя и не ясно было, через кого и как. На этом вопросе и остановил я в конце концов свою мысль, словно радуясь поводу, — не проверяя пристойности неразумности моего собственного поведения, — заняться тем, что касалось мисс Вернон. «Не уеду из замка, — решил я наконец, — пока не выясню для себя, как должен я смотреть на это очаровательное создание, над которым откровенность и тайна как будто разделили свою власть; первая владеет словами и чувствами девушки, вторая подчинила своему темному влиянию все ее действия».
К волнению, порожденному любопытством и тревожной страстью, примешивалась сильная, хотя и нераспознанная мною, ревность. Это чувство, растущее вместе с любовью так же естественно, как плевелы среди пшеницы, пробудилось во мне, когда я понял, насколько Диана подвержена влиянию тех незримых существ, которые сковывали ее действия. Чем больше я думал о ней, тем вернее убеждался (хоть и помимо воли), что она по природе своей должна восставать против всякой узды, кроме той, которая наложена глубоким влечением; а во мне шевелилось упрямое, горькое и гложущее подозрение, что такова и была природа тяготевшего над ней влияния.
