— Вот как? Вы меня ревнуете? Со всеми причудами и притязаниями этой милой страсти? Но, добрый друг мой, до сих пор я не слышала от вас ничего, кроме убогого вздора, какой простаки заимствуют из трагедий и романов и повторяют до тех пор, покуда собственная декламация не приобретет могущественного влияния на их умы. Мальчики и девочки настраивают себя на любовь; а когда им кажется, что любовь засыпает, они взвинчивают друг друга ревностью. Но вы и я, Фрэнк, — мы с вами разумные существа, и не так мы глупы или праздны, чтобы создавать между нами какие-либо иные отношения, кроме простой, честной, бескорыстной дружбы. Всякий другой союз так же для нас недостижим, как если б я была мужчиной или вы женщиной. Сказать по правде, — хоть я и готова снизойти к требованиям приличий и, как подобает девице, немного покраснеть в смущении от собственной откровенности… мы не могли бы пожениться, если б и хотели; и не должны бы, если бы могли.
И право же, Трешам, она залилась ангельским румянцем при этих жестоких словах. Я хотел повести атаку на обе ее позиции, совершенно забыв о своих подозрениях, подтвердившихся в этот вечерний час; но с холодной твердостью, почти похожей на суровость, Диана продолжала:
— То, что я говорю вам, — трезвая неоспоримая истина, и я не хочу слышать вопросов и объяснений. Значит, мы с вами друзья, мистер Осбальдистон, не так ли?
Она взяла меня за руку и добавила:
— И теперь и впредь будем только друзьями.
Она отпустила мою руку. Рука повисла, а за нею поникла и моя голова — я был «ликующе взволнован», как сказал бы Спенсер,[124] добротой и суровостью моей любимой. Диана поспешила переменить разговор.
— Вот письмо, — сказала она, — адресованное вам, мистер Осбальдистон, точно и ясно; но, несмотря на всю предусмотрительность особы, которая его написала и отправила, оно, быть может, никогда не попало бы в ваши руки, если бы им не завладел некий Паколет,[125] мой карлик-волшебник, которого я, как всякая девушка — героиня рыцарского романа, попавшая в бедственное положение, держу у себя на службе.
Я распечатал письмо и быстро пробежал его глазами; развернутый лист бумаги выпал из моих рук, и с губ сорвалось восклицание:
— Боже милостивый! Своим безрассудством и непослушанием я погубил отца!
Мисс Вернон поднялась с подлинной и участливой тревогой во взгляде:
— Вы побледнели! Вам дурно? Подать вам стакан воды? Будьте мужчиной, мистер Осбальдистон, стойким в беде. Ваш отец… его уже нет в живых?
— Он жив, — сказал я, — жив, слава богу! Но какие ждут его трудности, какие бедствия!..
— Если это всё, не отчаивайтесь. Можно мне прочесть письмо? — добавила она, подняв его с полу.
Я дал согласие, едва сознавая, что говорю. Она прочла его с величайшим вниманием.
— Кто такой Трешам, подписавший это письмо?
— Компаньон моего отца (ваш добрый отец, Уилл); но он обычно не принимает личного участия в делах нашего торгового дома.
— Он пишет, — сказала мисс Вернон, — о ряде писем, посланных вам раньше.
— Я не получил ни одного, — был мой ответ.
— Если я правильно поняла, — продолжала она, — Рэшли, принявший на себя полное управление делами фирмы на время пребывания вашего отца в Голландии, отбыл недавно из Лондона в Шотландию с крупными суммами и ценными бумагами для погашения векселей, выданных вашим отцом разным лицам в этой стране, и со времени его отъезда от него не получено никаких вестей?
— Всё это, к сожалению, верно.
— Затем, — продолжала она, заглянув в письмо, — старший клерк фирмы или кто-то еще, по имени… Оуэнсон… Оуэн… был отправлен в Глазго разыскать, если можно, Рэшли, и к вам обращаются с просьбой выехать туда же и помочь ему в розысках?
— Да, именно так, и ехать я должен немедленно.
— Подождите минуту, — сказала мисс Вернон. — Мне кажется, в худшем случае это грозит потерей известной суммы денег; неужели такая потеря может вызвать слёзы на ваших глазах? Стыдитесь, мистер Осбальдистон!
— Вы ко мне несправедливы, мисс Вернон, — ответил я. — Меня страшит не потеря, но то действие, какое она, я знаю, окажет на душевное состояние и на здоровье моего отца: для него коммерческий кредит равнозначен чести, и если его объявят несостоятельным должником — горе, угрызения совести, отчаяние раздавят его и сведут в могилу, как солдата — обвинение в трусости, как человека чести — утрата доброго имени и положения в обществе. Всё это я мог предотвратить, если принес бы небольшую жертву, поступился бы своей безрассудной гордостью и беспечностью, не позволившей мне разделить с ним труды в его почтенной и полезной деятельности. Боже праведный! Как искуплю я последствия своей ошибки?
— Немедленно выехав в Глазго, как вас о том умоляет друг, написавший это письмо.
— Но если Рэшли в самом деле составил низкий и бессовестный замысел ограбить своего благодетеля, — сказал я, — какая есть у меня надежда, что я найду способ разрушить его глубоко продуманный план?
