— Наверное, кто-то недоволен, что телевизор работает слишком громко.
— Наверное, — повторяет седой с оттенком сарказма. — Предлагаешь сделать ставку на эту гипотезу?
— Это ты просил поторопиться. — Чарли снова начинает кашлять. Ему приходится стереть мокроту с уголка рта.
Седой снова задумывается и затихает. Впервые за весь вечер на его лице появляется раскаяние, и это совершенно меняет такого крупного человека, сдержанного и сильного.
— Ты прав. Извини. Я сорвал зло на тебе.
— Пустяки, — говорит Чарли.
— Я серьезно. — Седой по-настоящему взволнован. — После всего, что ты сделал и что собираешься сделать, я не имею права на тебя срываться.
— Я сказал, забудь.
— Спасибо. Надевай пижаму, и заканчиваем. Вот таблетка. У тебя десять минут, пока она подействует.
— Моя семья? — спрашивает Чарли.
— Уже сделано, — отвечает человек с поврежденным локтем.
Из пластикового пакета Чарли вытаскивает совершенно новую, завернутую в целлофан зеленую атласную пижаму. Начинает переодеваться.
— Хм! Замечательно, — усмехается он, надев пижамные штаны. — Знаешь, я всегда смеялся над людьми, которые носят пижамы.
Он аккуратно кладет на стул сложенную рубашку. Потом брюки. Все его движения отдают рутиной: так муж, женатый много лет, собирается забраться под одеяло на своей стороне двуспальной кровати и взять журнал «Пипл» или пульт от телевизора или просто, устав после трудного дня, протянуть руку и выключить прикроватную лампу.
Человек с поврежденным локтем надевает светло-коричневую шерстяную куртку с капюшоном. Возле двери он поворачивается и смотрит, как худой мужчина надевает новенькую пижамную куртку, потом ложится под одеяло рядом с Мичумом.
— Чарли, мне жаль, что до этого дошло. — Бросает взгляд на неподвижное тело на кровати: — Мичум, ты меня разочаровал. — И более ни слова.
Мичум Лоренс Киф, девяти лет от роду, неуверенно переминается в дверях спальни. Утром хоронили родителей Воорта. Первый в жизни Мичума траур, первая смерть близких людей. На нем новенький темный костюм-тройка, отглаженная белая сорочка фирмы «Ван Хьюзен» и черный пристегивающийся галстук, как у владельца похоронного бюро. Конрад Воорт лежит на узкой кровати, уставившись в потолок, и едва сознает, что друг рядом.
— Мне очень жаль твоих родителей, — бормочет Мичум.
— Мне все время кажется, — говорит Воорт, и от этого жутко безжизненного голоса Мичума бросает в дрожь, — что они сейчас войдут. Или что я проснусь — а они будут внизу.
Внизу слышны голоса взрослых, занимающихся делами, которыми взрослые люди обычно занимаются, когда кто-то умирает. На улице июль, и город ухитряется как-то продолжать жить, несмотря на отсутствие родителей Воорта. Трагическое известие мальчику сообщили, когда он играл в софтбол в Центральном парке. Он просто стоял на дальнем конце поля, когда пришел один из дядей и сказал, что частный самолет, на котором родители летели на мероприятие по сбору средств для — ирония судьбы — семей умерших полицейских, разбился возле Олбани.
И теперь десятки Воортов слетелись в городской дом со всего большого Нью-Йорка. Время от времени кто-нибудь поднимался наверх, чтобы попытаться успокоить мальчика, — когда самим удавалось справиться со слезами.
— Хочешь, пойдем в парк? — предлагает Мичум, не зная, что сказать, боясь навредить, желая помочь.
— Нет.
Мичум делает шаг в комнату.
— А хочешь, м-м, погулять?
— Нет.
— А поиграть в шашки?
— Нет.
Воорт отворачивается, но чувствует, что друг подходит ближе. Скрипит стул — видимо, Мичум сел. Через приоткрытое окно с Тринадцатой улицы доносится обычный шум: грузовики, такси, мотоциклы курьеров… Город занят обычными делами. Кажется невероятным, что мир по-прежнему живет, как жил.
Боль скручивает живот. Несколько минут назад последняя посетительница (одна из тетушек) посоветовала Конраду «попытаться уснуть». Воорт вдруг постигает, что взрослые внизу — работающие в полиции дяди и кузены, комиссар и даже мэр, которые до вчерашнего дня казались такими могущественными, — по-человечески слабы. Они могут обеспечить лишь ограниченную защиту от опасности. Защитить от боли они не могут.
По крайней мере Мичум все тот же худенький мальчик, что и вчера. У Мичума нет положения, которое он мог бы потерять в глазах Воорта. Они равны, поэтому друг не разочаровал его.
Но разговор — это совсем иное дело. Обычно, когда Мичум приходит сюда или Воорт приходит к Мичуму, рано или поздно они достают альбомы с фотографиями.
— Наша семья служит в армии с Гражданской войны, — хвастается Мичум, показывая потускневший черно-белый снимок работы самого Мэтью Брейди:[85] полковник Роберт Л. Мичум верхом на коне у Виксберга, где он погиб под огнем конфедератов во время знаменитого сражения 1863 года.
— Ну-у, наша семья служила копами гораздо дольше.
— В армии опаснее.
— Ха! Армейским не приходится воевать годами без перерыва, может быть, даже все время, пока они в армии. А полицейские выходят на улицы каждый день.
Мальчики. Спорят.
