Воорт оставляет «ягуар» на гравийной площадке между главным домом и небольшим отдельным строением из серого гонта с белой отделкой. «Встретимся в бильярдной», — сказал Микки. Шагая по залитой светом, мощенной плитами дорожке, Воорт видит за причалом и прогулочным катером плоские, темные воды залива Лонг-Айленд и — вдали — мерцание красно-зеленой авиационной световой сигнализации над арочными пролетами мостов Троггз-Нек и Бронкс-Уайтстоун. Пахнет дымом (у Микки горит камин), а от воды идет запах более чистый и естественный, чем в Нижнем Манхэттене, возле таверны «Белая лошадь». Слышится плеск прибоя, а из открытого окна жилого дома доносится вполне профессионального качества фортепьянная музыка, «Ноктюрн» Шопена. Сил, жена Микки, работает хирургом, но любит играть перед сном.
— Входи. В Токио рынок падает.
Напарник Воорта стоит в дверях. На нем кашемировый джемпер с V-образным вырезом, купленный год назад в Шотландии, в Сент-Эндрюсе, куда он каждый отпуск ездит играть в гольф. Темно-темно-серые итальянские брюки прекрасно сшиты (сразу видно, что на заказ); манжеты задевают отвороты мокасин от Бруно Магли, черных, как и рубашка без воротника из жатого хлопка. Обычно Микки похож на голливудского кинопродюсера, но, если его спровоцировать, может в одно мгновение снова превратиться в морского волка. В данный момент он держит хрустальный бокал, наполовину наполненный прозрачной жидкостью.
— Польская водка. Никогда не думал, что из картошки можно изготовить такую классную штуку. Хочешь?
— Не мое.
— За что я всегда любил Камиллу — она приносит радость. Сил подружилась с ней после того, как вы расстались. Они сочувствуют друг дружке. Хны-хны и все такое. Какие же люди придурки. Что стряслось?
Бильярдная, названная так потому, что царил в доме бильярдный стол из индонезийского красного дерева, имела слегка затемненные окна во все стены, из которых открывался такой вид на залив Лонг-Айленд, что любой художник-пейзажист позеленел бы от зависти. Диван и кресла обтянуты черной кожей. Толстый серый ковер. На второй полке стенового блока работает телевизор размером с экран небольшого кинотеатра, звук выключен; изображение разделено надвое: справа классика — «Мальтийский сокол» с Хэмфри Богартом, а слева — все время меняющиеся списки из белых цифр и букв, показывающие побоище на японской фондовой бирже.
— Кстати, что хотела сказать эта валькирия?
— Микки, — предостерегает Воорт.
— Не стреляйте, мистер Уэйн. Сил интересуется.
— Мне казалось, ты недолюбливаешь Камиллу.
— Можешь представить, что творится в Азии? — Микки меняет тему, с отвращением глядя на стремительно уменьшающиеся цифры на левой стороне экрана. — Полный обвал. Снова вводят плавающий курс йены. Я еле-еле успел продать акции. Произведения искусства, Воорт. Когда биржу лихорадит, отправляйся в картинные галереи. Но экстрасенсорное восприятие, — ухмыляется он, — подсказывает мне, что тебя волнуют не инвестиции.
Воорт рассказывает о встрече с Мичумом, и, устроившись возле большого старинного бюро с выдвижной крышкой, установленного рядом с бильярдным столом, двое детективов вместе изучают салфетку со списком имен. На столе стоят выключенный компьютер «Делл», модем и черный телефон, подключенный к трем линиям. «Нью-йоркский коп — гений инвестиций — использует бильярдную в качестве домашнего офиса», — написал о Микки «Уолл-стрит джорнал».
— Но больше всего на свете, — сказал Микки репортеру с показной скромностью, — я люблю смотреть бейсбол, особенно когда «Нью-Йорк метс» играют на стадионе «Ши», а не зарабатывать деньги.
Сейчас Микки качает головой:
— Никогда не слышал ни об одном из этих людей. А эта доктор в Нью-Йорке? В чем она доктор?
— Узнаем.
— И ты, Кон, веришь ему, верно? В смысле история, мягко говоря, странная, а за девять лет человек может сильно измениться.
— В детстве он был настоящим другом, как ты сейчас.
— Тогда толкуем все сомнения в его пользу.
— Значит, — Воорт смотрит на часы, — придется будить людей. Кого мы знаем в Эванстоне или Чикаго? Они там рядом.
— Сантоса Бриоша. — Микки вспоминает бывшего нью-йоркского детектива, который перебрался в Город Ветров, женившись на тамошней жительнице.
— А Джек Розен переехал в Сиэтл, — замечает Воорт, пробегая глазами список Мичума и представляя жилистого, взрывного лейтенанта-еврея, одного из самых заслуженных детективов на Полис-плаза, один, в шестьдесят лет перебравшегося на запад. «Хочу умереть рядом с дочерью, — сказал он, — и в таком месте, где на квадратную милю приходится больше двух деревьев».
— Ланкастер-Фоллз, штат Массачусетс. Это в западной части штата, да?
— Не могу никого припомнить.
— Никого на западе Массачусетса?
— Однажды меня там оштрафовали за превышение скорости, но я не помню имени засранца, который вручил мне квитанцию, хоть и видел мой значок.
