И теперь, в спальне, измученный Воорт закрывает глаза — кажется, всего на минуту, но снова он открывает их уже посреди ночи. В окно светит полная, желтая луна, и в прямоугольнике света, на турецком ковре, Конрад видит Мичума: все в том же костюмчике друг спит на полу возле кровати, как собачонка, и только сверху на него наброшено тонкое одеяльце.
Родители Мичума, пришедшие, чтобы забрать сына домой, обнаружили, что мальчики уснули. Они укрыли обоих и оставили вдвоем.
Двадцать один год спустя это воспоминание по-прежнему стоит перед глазами: Мичум в помятом пиджачке — неспособный помочь и не желающий уходить. Для Воорта это остается символом детской дружбы: молчаливое предложение товарищества даже против безмерно превосходящей силы смерти.
«Господи, защити Мичума. Пусть у Мичума все будет хорошо. Помоги мне помочь ему, что бы это ни было. И пусть Мэтту станет лучше. Спаси его».
Воорт останавливает «ягуар» перед решетчатыми воротами, отмечающими владения Микки. Воорт и Микки — два самых богатых копа в Нью-Йорке. По усыпанной белой галькой подъездной дорожке, извивающейся между карликовых вечнозеленых растений и плакучих ив, в сторону ворот ползут яркие огни фар. Листва наполовину скрывает дом в стиле ранчо на укрепленном валунами берегу пролива Лонг-Айленд.
Ворота открываются раньше, чем Воорт успевает позвать Микки по переговорному устройству, и выезжает белый «шевроле-лумина». Останавливается, дверца со стороны водителя открывается. При виде водителя сердце Воорта начинает колотиться, а во рту появляется кислый привкус.
— И сколько рекордов скорости ты сегодня побил? — спрашивает белокурая женщина.
Камилла никогда не переставала волновать его физически. Они встречались, потом она оставила его, но вернулась, однако Воорт отказался с ней помириться… Высокая и стройная, как модель, с длинными волосами, рассыпавшимися по плечам замшевой куртки на молнии, подчеркивающими небесную голубизну кашемирового шарфа. Сапоги на плоской подошве, однако она всегда выглядит приподнявшейся, словно на цыпочках или на высоких каблуках.
— Я не гонюсь за рекордами, Камилла. Просто все остальные ездят медленно.
— Это потому, что полиция штрафует их, а тебя пропускает.
Воорт различает в полутьме салона «лумины» силуэт на пассажирском сиденье, возможно, мужчину — их всегда к ней влекло. Тут Камилла чуть поворачивается, загородив яркий свет фар, и он с некоторым удивлением понимает, что это девочка-подросток, уменьшенная версия Камиллы. Девочка с «конским хвостом», лет, пожалуй, тринадцати, в чуть великоватой спортивной куртке, пристально смотрит на него, наклонившись над приборной доской, и явно старается ничего не упустить.
— Знакомься, Воорт. Это Таня. Моя сестренка. Приехала из Москвы года два назад и живет с отцом на Брайтон-Бич. Таня, выйди и познакомься со знаменитым мистером Конрадом Воортом.
Девочка выходит из машины.
— Очень приятно, — говорит Воорт.
— Вы спасли ей жизнь, — выдыхает девочка. В голосе слышен сильный акцент, но английским она владеет великолепно. Ведет себя совсем по-детски — с напряженным вниманием, словно тянется вперед на носочках теннисных туфель, чуть удивленный взгляд широко раскрытых голубых глаз устремлен на что-то ужасно для нее важное. Разговор Воорта с Камиллой для девочки — не просто пустая болтовня. Это какой-то ключ к загадочно разочаровывающему миру взрослых.
— Как рана?
Два месяца назад Камилла лежала в холле многоквартирного дома в Трайбеке,[86] по блузке и джинсам расползалось красное пятно. Рядом лежало тело еще одной женщины. Воорт вспоминает быстро приближающийся вой сирен.
— Болит, только когда не сплю, — в ее словах, как обычно, проскальзывает некая двусмысленность. — Может быть, антибиотики и немодны, Воорт, но это великая вещь.
Когда-то эти двое не могли разнять рук. Однако после того, что произошло два месяца назад, им трудно проявлять даже нормальную вежливость.
— Вы красивее, чем на фотографиях в газетах, — тонким голосом говорит Таня и улыбается; года через два-три эта улыбка будет сводить с ума мальчишек.
Воорт не может удержаться и бросает взгляд на Камиллу, туда, где, как он знает по некогда сладостному опыту, находится ее твердый, плоский живот.
«Я мог бы быть отцом».
Но говорит только:
— Не знал, что вы с Микки остались друзьями.
— Шутишь? Я ему никогда не нравилась. Но с Сил мы сблизились. — Это о жене Микки. — Все время болтаем. Мы с Таней приезжали обедать.
— Мы катались на его лодке, — вставляет Таня, — но сам Микки был занят и не поехал.
— Да, он возился в бильярдной, — добавляет Камилла. — Этот человек за тебя глотку перегрызет.
— Да, Микки — надежный товарищ, — отвечает Воорт, и даже в неярком свете фонарей на гранитных столбах заметно, как вспыхивает Камилла.
«Она лгала мне».
В тишине пар от их дыхания замерзает, поднимается и исчезает, словно его и не было.
— Ну что же, Тане завтра в школу, — говорит Камилла и поворачивается к своей машине.
Но девочка не трогается с места.
— И больше ты ничего ему не скажешь?
