— Мы не даем информацию, пока не извещены ее родные. Они в отъезде, — отвечает Воорт, а на экране телевизора из толпы летят кирпичи, с силой ударяя в щиты чикагских копов. — За всей информацией обращайтесь в отдел по связям с общественностью.
— Воорт, они вечно переливают из пустого в порожнее. Скажите по крайней мере, было ли это преступлением на расовой почве?
— Это было преступление на сексуальной почве.
Вешая трубку, он смотрит, как человек, держащий дергающуюся камеру, отступает перед толпой и ныряет за полицейский кордон, так что теперь протестующих видно из-за двух рядов шлемов и концов дубинок.
— Почему ты мне это показываешь? — спрашивает Воорт.
— Сантос хотел, чтобы мы посмотрели на Чака Фарбера. Вон парень слева размахивает бутылкой коки.
Телефон звонит снова. Микки нажимает кнопку паузы, и двинувшиеся вперед полицейские замирают.
— Конрад? В Гарлеме просто отлично. — Главный детектив Нью-Йорка Хью Аддоницио не считает нужным представляться. — Чисто сработано.
На экране лица полицейских кажутся такими же искаженными ненавистью, как и лица демонстрантов.
— Хью, этот тип оставил кучу отпечатков, поехал домой, улегся спать и сам открыл дверь, когда мы постучали.
— Радуйся, что все так просто, — хмыкает Хью. Недавно он объявил, что собирается на пенсию, и по всему управлению висели извещения о прощальном банкете в Куинсе. — В общем, в твоем распоряжении двадцать минут. Комната для журналистов. Сделаешь официальное сообщение. Семья женщины об аресте извещена, а фотографы любят тебя снимать.
Изображение на экране снова оживает, и Чак Фарбер поворачивается и бежит. У него тощая бородка, прямоугольные очки в тонкой оправе и бандана, которая с трудом удерживает длинные волосы, рассыпающиеся по плечам расстегнутой рубашки военного образца, под которой видна футболка с изображением хиппующей рок-группы. Бандана, вместо того чтобы придать ему грозный вид, скрадывает лет пять, так что он выглядит тринадцатилетним подростком.
— Вот бездельник, — говорит Микки.
Воорт качает головой, думая о своем.
— Странные были времена. Чак Фарбер ходил на демонстрации, а отец Мичума воевал во Вьетнаме.
На экране начинается драка.
— Мы с Мичумом часто рассматривали фотографии, которые он присылал. Мы наряжались и играли в войну. В доме было столько военного барахла, что хватило бы экипировать целую армию. Мне приходилось надевать абажур, похожий на вьетконговскую шляпу, и хипповские сандалии. Я был комми. И всегда проигрывал.
— Что случилось с его отцом?
— Погиб, наступив на мину. А брат Мичума Ал был морпехом. Он взлетел на воздух вместе со штабными казармами в Бейруте во время теракта. Похороны были ужасные.
— Господи.
Звонит телефон.
— Мичум — последний оставшийся в живых мужчина в семье, — заканчивает Воорт, снова хватая трубку.
На этот раз звонит Хейзел из компьютерного отдела. Ей было восемь лет, когда американская армия освободила ее из немецкого концлагеря в конце Второй мировой войны. Ее родные не были евреями, но нацисты считали иначе. Она до сих пор говорит с акцентом.
— Ни один из тех людей, имена которых ты мне дал, не состоял на военной службе. Ни один из них не подвергался аресту. А доктор Джилл Таун никогда не нарушала даже правил парковки.
— В нашем городе это может означать одно, — комментирует Воорт. — У нее, вероятно, нет машины.
— Ой-ой, — говорит Микки, не отрывающийся от телевизора, — наши поддают им!
На экране людские цепи смешались. Полицейские в штатском, на которых вначале указывал Микки, окружили Чака Фарбера. Поднимаются и опускаются дубинки; мальчишка свернулся в клубок на траве, прикрывая голову.
Разумеется, в начале карьеры Воорт и Микки, как и все новички, изучили «сдерживание массовых беспорядков». Они надевали тяжелые защитные жилеты и наколенники. Они учились обращаться с электрическими дубинками. Вместе с другими полицейскими они выстраивались в живую цепь и согласованно шагали к переодетым в штатское полицейским, которые в тот день играли роль бунтовщиков. «Бунтовщики» кричали Воорту и Микки: «Детоубийцы!» Использовали они и термины на иностранных языках, которые звучали еще хуже.
Некоторые копы настолько увлекались игрой, что начинали драться. Микки и один из «протестующих», новобранец по фамилии Макмиллан, в конце концов покатились по земле.
— А что бы ты сделал, если бы какой-нибудь козел швырнул в тебя кирпичом? — спрашивает Микки, пока Воорт смотрит, как люди в штатском надевают на Чака Фарбера наручники и, заломив руки, тащат к полицейскому фургону. Лицо его залито кровью. Уже у самого фургона Фарбер взбрыкивает, и один из копов, пошатнувшись, хватается за живот.
— Выключи, — просит Воорт.
Микки выключает видео. На экране появляется диктор Си-эн-эн с биржевыми новостями.
— Ой-ой-ой. Снова побоище, — вздыхает Микки.
