Сердце Воорта начинает биться быстрее, но он сохраняет на лице выражение вежливого интереса. Пьет вино.
— По словам Мичума, — продолжает Линн, — это какие-то новые армейские программы. Ты сам-то с ним не говорил?
Воорт изображает смущение.
— Пару месяцев назад он оставил мне сообщение, но автоответчик съел номер. А в справочнике его нет.
Линн диктует номер с кодом Нью-Йорка, и Воорт записывает.
Но Мичум сказал, что занимается психологическим тестированием в рекрутинговой фирме.
«Кому Мичум лгал — мне, что ушел из армии, или Линн, что работает для армии? Или он просто стеснялся сказать ей, что ушел?»
Воорт знает, что даже в Нью-Йорке Мичум вполне мог продолжать работать для армии. Вопреки широко распространенному убеждению военные присутствуют в городе на постоянной основе. Армии принадлежит Форт-Гамильтон в Бруклине, а штаб Североатлантического военно-инженерного округа расположен на Черч-стрит, 90. У министерства обороны есть отдел уголовных расследований, с которым Воорту случилось совместно работать несколько лет назад: дело об убийстве на сексуальной почве секретарши в канцелярии корпуса инженерных войск на Федерал-плаза. Финансово-ревизионное управление по контрактам располагается на Варик-стрит, как и Служба расследований министерства обороны, и Управление военного снабжения.
Отдел уголовных расследований военно-воздушных сил работает по адресу Федерал-плаза, 26: следит за честностью военных снабженцев на северо-востоке, проверяет выполнение военных контрактов.
На эти контракты тратятся миллиарды долларов. «Мичум сказал, что не хочет никому навредить. Значит ли это, что он защищает людей, с которыми работает?»
— Надо мне было сразу разыскать Мичума, — говорит Воорт. — Хм, код 212? Значит, он живет на Манхэттене.
— Мюррей-Хилл. — Линн называет район недалеко от ООН, на Ист-Сайде. — Я была бы рада, если бы вы снова начали общаться. Но он говорит, что счастлив, что у него большая квартира и замечательная новая подружка, с которой я не прочь как-нибудь познакомиться. Наверное, я эгоистка, но мне бы очень хотелось, чтобы тут бегала пара малышей. Этот дом слишком велик для одинокой старухи.
Воорт смеется, хотя от беспокойства свело живот. Но говорит только:
— Ты совсем не старуха.
— Лучше расскажи о себе, — просит она, указывая взглядом на безымянный палец левой руки. Палец, на котором нет кольца. — Как поживает та девушка с телевидения, которую показывали вместе с тобой в новостях несколько месяцев назад? Твоя подружка?
— С этим покончено, — отвечает Воорт. — Ничего страшного. Я работаю. Встречаюсь с семьей. Занимаюсь греблей. Жизнь хороша.
Линн пристально смотрит на него и улыбается: инстинкт матери, для которой, сколько бы лет ни было Воорту, он навсегда останется девятилетним дружком сына.
— Тебе тогда было восемь, — говорит она, откусывая кусочек гауды на крекере. — Помню, ты тогда пришел, и на лице у тебя было такое же выражение, как сейчас: «Я не хочу говорить об этом». На кухне Мичум мне рассказал, что к тебе пристали какие-то мальчишки на Восемнадцатой улице. Банда, помнишь?
— А я думал, у пожилых людей плохая память.
— Там, где касается недавних событий, — подмигивает Линн. — Мичум сказал, что те мальчишки прочитали в газете, что ты из богатой семьи. И набросились на тебя. Повалили на землю и били по очереди. Мичум рассказывал, что ты не говорил об этом, а просто разузнал, где эти ребята живут, подстерег по одному и избил.
— К чему все это?
— Если ты о чем-то не говоришь, это не значит, что ты забыл.
— Я не говорю, что забыл. Я сказал, что с этим покончено.
Воорт извиняется, идет в уборную и с мобильного телефона звонит Хейзел на Полис-плаза, один.
— Можешь проверить еще одного человека? — спрашивает он и называет имя Мичума, сохранившийся в памяти день рождения и год окончания Вест-Пойнта, написанный маркером на висящей в гостиной фотографии. — Хейзел, узнай, служит ли он сейчас в армии.
— Номер карточки социального страхования есть?
— Попробуй пока так. — Воорту не хочется давить на Линн и пугать ее. — Если не сможешь ничего нарыть, я постараюсь узнать что-нибудь еще.
Воорт вспоминает похороны Ала, брата Мичума, на Арлингтонском кладбище. Никогда еще — если не считать похорон родителей — у него не было так тяжело на душе. Стояло теплое осеннее утро. Линн ничего не говорила, не плакала, даже не опиралась на предложенную руку во время надгробного слова, а просто стояла в каком-то жутком оцепенении, глядя сухими глазами, как комья земли падают на гроб сына.
Ружейные залпы — двадцать один, как положено морпеху — не нарушили этого ледяного спокойствия.
