Он выключает видеодвойку. Тишину нарушает тихий стрекот вертолета за окном — то ли машина дорожной службы, то ли везет пассажира из Международного аэропорта имени Кеннеди на новую посадочную площадку у Ист-Ривер или наоборот. Воорту не по себе из-за увиденного, да и Микки, несмотря на браваду, выглядит несколько смущенным. Они посвятили себя защите обычных граждан, и если обычные граждане дерутся с копами, это подрывает основы их мира.
— Кларк был крайне правым, — говорит Воорт. — Фарбер тридцать лет назад был с другой стороны. И он остался в Чикаго. Унаследовал бизнес. Эта запись не поможет.
— Возможно, он затаил обиду на правительство. Разве можно забыть людей, которые избивали тебя дубинками?
— Избивали его перепуганные копы, а не правительство.
Воорт уже поправляет галстук для пресс-конференции, когда Микки говорит:
— Может быть, именно поэтому твой Мичум еще не позвонил. Он уехал из города. Сел в самолет. Ты же сам говорил, что он пытался все бросить еще в таверне. Тогда ты не позволил, и он все бросил, когда вы расстались.
Воорт одергивает пиджак.
— Угу, все бросил. Дай знать, если он позвонит. Если через час не проявится, — горечь во рту становится сильнее, — проверь все сводки по убийствам в городе начиная с вечера понедельника.
— В больницы я тоже позвоню.
— Все смерти в результате несчастного случая. — Воорт сам себя ненавидит за произносимые слова. — Пожарная охрана. Аварийные службы.
— Куда собираешься после брифинга? — спрашивает Микки, когда Воорт снимает плащ с крючка на двери.
— В прошлое.
Воорт направляется дальше по коридору в конференц-зал, где репортеры встречают его градом вопросов. Включены прожекторы и телекамеры. Да, отвечает он, таксист признался. Да, он знал жертву. Нет, полицейские не били его ни во время ареста, ни потом.
— Почему же у него повязка на голове? — выкрикивает откуда-то сзади репортер «Пост».
— Потому что женщина, которую он убил, сопротивлялась.
Двадцать минут спустя Воорт спускается на нижний этаж в служебном лифте. В пять часов дня, когда заканчивают работу муниципальные учреждения, на улице уже темно — приближается зима. Поток служащих выплескивается под дождь по всему району мэрии. Это юрисконсульты муниципалитета, секретари, администраторы школ, присяжные, покидающие федеральные и местные суды. Целая армия вливается во входы метро, рассыпаясь по Бруклину, Куинсу, Бронксу. За час они совершают путешествие, на которое голландским предкам Воорта потребовалась бы неделя — с ночевками.
Воорт заходит в церковь Святого Андрея возле здания Верховного суда США и занимает место на скамье в заднем ряду. Служат мессу. Среди прихожан немало знакомых лиц — люди ежедневно молят Господа дать им силы выдержать все, что обрушивает на них город. Воорт опускается на колени.
— Господи, благодарю за порядок и безопасность, — шепчет он. — Благодарю за семью и дружбу. Если с Мичумом что-то случилось, сделай так, чтобы он не страдал. И пожалуйста, помоги Мэтту выздороветь.
Воорт опускает пару сотен в кружку для милостыни. На улице льет проливной дождь. Прячась под одним зонтом со знакомым юристом, тоже заходившим в церковь, Воорт бежит через площадь к станции подземки «Чэмберс-стрит мьюнисипэл билдинг».
Он едет по Лексингтонской линии на север до Бликер-стрит и там покупает зонтик-пятиминутку (в том смысле, что они ломаются после пяти минут работы) у торговца-нигерийца из тех, что вырастают на углах улиц, как только начинается дождь. Деятельность этих людей каким-то непостижимым образом связана с метеорологической ситуацией. Если идет снег, они мгновенно материализуются, продавая наушники и перчатки. Если выглядывает солнце, они стоят на тех же местах, предлагая поддельные «Ролексы».
Держа крохотный зонтик, Воорт быстро идет на запад мимо жилых башен Нью-Йоркского университета, джазовых клубов возле Мерсера и кафе, заполненных туристами, планирующими провести ночь в ресторанах Виллиджа или в театрах и старомодных кинотеатрах на Хьюстон-стрит и Уэст-Хьюстон-стрит. В «Мюррейс чиз» он покупает фунт греческого козьего сыра, копченого сыра гауда, длинный батон свежего хлеба, полфунта пикантных сицилийских оливок, пластиковый лоток с зелеными перцами, фаршированными ветчиной и моцареллой, и фунт тонко нарезанной генуэзской салями.
Нагрузившись покупками, он сворачивает за угол — на Мортон-стрит, узкую, мощенную булыжником улочку, застроенную двухсотлетними трехэтажными особняками.
«Может быть, мама Мичума знает, где он».
На третьем доме слева всего одна кнопка звонка — дом еще не разбирали на квартиры. На третьем этаже горит свет.
— Конрад! — доносится из домофона радостный голос Линн Киф, мамы Мичума, когда Воорт называет себя. — Сейчас спущусь. Сколько лет прошло!
Ожидая ее, Воорт вспоминает, каким высоким казался звонок, когда он был мальчишкой, — приходилось вставать на цыпочки, чтобы дотянуться. А теперь, когда дверь открывается, Линн тоже кажется меньше.
— По крайней мере этот зонтик прикрывает тебе макушку. Входи, не стой под дождем.
