— Но после того как он упал, здесь все говорили… патологоанатом… полиция… то, как он ударился головой… — Она ненадолго замолкает. Потом спрашивает: — Убийство?
— Насколько я понимаю, официально считается, что он споткнулся об игрушку, — говорит Воорт.
— Дочь всегда утверждала, что в то утро убрала игрушки. И с тех пор ее как подменили. Она перестала встречаться с друзьями. У нее ухудшились оценки. Я водила ее к врачу. Он сказал, что Табита чувствует себя виноватой. Она наказывает себя. Считает, что все ее обвиняют.
— Это так?
— Вы бы слышали, какие гадости кричали ребята в школе. А теперь получается, что, возможно, она говорила правду.
Губы миссис Фарбер сжались в жесткую линию, превратились в губы старухи, съежившейся от накопленного опыта. Она не знает, что и думать. Сказанное Воортом слишком трудно осознать. Слово «убийство» для большинства людей связано с телевидением. Такого не случается ни с ними, ни с их знакомыми. Чашка в ее руке дрожит, и, когда Лила ставит ее на блюдце, раздается звон и жидкость выплескивается. Воорт понимает, с каким отвратительным выбором она столкнулась. Действительно ли ее дочь невольно стала причиной гибели мужа? Или же его убил кто-то чужой?
— Но в доме ничего не пропало, — говорит она, мысленно возвращаясь в день смерти Чака Фарбера. — Нас не ограбили. Соседи не видели, чтобы кто-то входил в дом. Табита! — зовет она, и через пару минут они слышат медленное движение наверху и приглушенные шаги по застланной ковром лестнице. — Бабушка и дедушка, родители Чака, обвиняют ее, — говорит Лила Фарбер. — Они стараются не показывать этого, но относятся к ней уже не так, как раньше. Наверное, так со всеми.
— Может быть, им нужно время. — Воорт говорит банальности, прекрасно понимая (в памяти он слышит голос Камиллы: «Я сделала аборт»), что время тут ни при чем. Бывают разочарования, которые отрезают от сердца куски, и время не в силах их исцелить.
А в дверях стоит девочка, не знающая покоя в своем собственном доме, месте, где ей должно быть уютно. Детское лицо никогда не должно выражать такое страдание, думает Воорт. Уголки рта опущены, каштановые волосы плохо расчесаны, джинсовая рубашка выбилась из джинсов. Девочке все равно, как она выглядит. Карие глаза смотрят куда-то между Воортом и голым куском стены, словно для Табиты Фарбер любое общение с людьми означает неприятности. Она напоминает Воорту собак, которых он видел в нью-йоркском приюте: настороженные дворняжки, скуксившиеся в клетках, ожидающие пищи и воды от тех самых чужаков, которых они боятся.
— Это детектив Воорт, о котором я тебе рассказывала, — говорит мать.
Девочка неуклюже подходит к столу и начинает есть, даже не глядя на него. В ее движениях чувствуется что-то принужденное, словно она не испытывает голода. Она запихивает в рот половинку бублика. Тянется за корнишонами, хотя рот все еще набит.
Воорт объясняет, что пытается разгадать одну тайну. Она может помочь. Ему очень жаль, что сегодня ее не пустили в школу. Девочка протягивает руку к тарелке, на которой миссис Фарбер изящным кружком разложила маленькие печенья. Табита прекрасно знает, что ее ждет еще один допрос. Для нее Воорт — просто еще один взрослый, готовый прямо или косвенно обвинить ее в убийстве.
— Ты ничего не скажешь? — говорит миссис Фарбер. — Мистер Воорт приехал из самого Нью-Йорка, чтобы поговорить с тобой.
— Подумаешь.
— Табита!
— Я оставила Чузи на лестнице, — бормочет девочка. — Теперь я могу идти?
— Чузи — это ее плюшевый лось, — объясняет миссис Фарбер.
— На самом деле, — говорит Воорт, — я считаю, что, возможно, ты убрала лося в шкаф, как ты и говорила.
— Мне все равно, что вы считаете.
— Прекрати! — прикрикивает миссис Фарбер.
Воорт не обращает на хозяйку внимания.
— А почему тебе должно быть не все равно? — говорит он девочке. Та жует печенье. — Ты никогда со мной не встречалась. Я мог бы сказать что-нибудь, чтобы вовлечь тебя в разговор. Тебе никто не верит. Почему должен верить я?
— Мама, можно мне уйти наверх?
— Нет.
— У меня болит живот.
— Еще бы, — говорит Воорт. — Возьми еще печенья.
— Возьму, если захочу.
— Эй, разве я запрещаю? Съешь хоть всю тарелку.
— Вы хотите знать, сердилась ли я на отца? Поссорилась ли я с ним накануне того дня, когда он погиб? Все об этом спрашивают. Все время. Да, я с ним поссорилась. Довольны? Я его убила.
— Если ты так говоришь.
— Я так говорю! Говорю!
— О Господи. — Миссис Фарбер, закрывает лицо руками.
— Ну что же, тогда ничего не поделаешь, — говорит Воорт, обращаясь к макушке девочки, которая теперь уставилась на паркетный пол, где растет кучка крошек. — Ты считаешь, что я — просто еще один незнакомец, явившийся донимать тебя. Готов спорить, ты думаешь…
— Вы не знаете, что я думаю.
— Ты думаешь, что безразлична мне. И ты права. Мы не знакомы. С какой стати мне заботиться о тебе? Черт, ты даже не поздоровалась, когда я зашел в дом.
Девочка поднимает голову Рот забит.
— Я вас сюда не звала.
Воорт кивает.
