— Из-за страхов, — ответил он. — Страхи мешают нам развиваться. Если ты боялся высоты в прошлой жизни, то будешь бояться и в этой. Что-то не любить, что-то любить. Если был лентяем, то и в новой жизни просидишь на диване, если не общался, то и тут будешь затворником. В твоей жизни не будет нового — движение прекратится. А где движения нет — там смерть. Без преодоления и познания себя дух не сможет возвыситься. Он обогащается опытом, и сознание прошлого тела ему не нужно, — добавил он, вставая. — Пойдем, я отнесу мальчика. Нам всем нужно отдохнуть.
Как бы то ни было, но утро неизбежно наступило. Я проснулся рано, несмотря на то, что лег поздно. Мысли не давали мне покоя — а правильно ли я поступил, затевая все это? Да и за Гарри переживал. Хотя чего уж теперь трепыхаться — дело сделано.
До завтрака успел отнести обещанную шкуру шаману и поговорить с Чарли. Он посоветовал мне после продажи яда заказать порт-ключи для всех нас на случай отступления. Вот чем он мне нравился, так это человечностью. Он настаивал, что война — дело взрослых, и толкать в нее подростков-недоучек неприемлемо, и неважно, по какой высокой причине. Он даже обмолвился, что Гермионе и Гарри было бы лучше покинуть Британию после пятого курса. Наши за такие мысли заклеймили бы его трусом. Но по мне, так Чарли был одним из самых адекватно мыслящих магов, что я знал. И я рад, что у меня есть на кого положиться.
Гарри проснулся за полчаса до завтрака, но на него не пришел. Он сразу по пробуждению снова убежал к шаману. Тот дал ему какие-то зелья, чтобы облегчить последствия поглощения, ну и, наверное, двинул умную речь в своем стиле. Но пацан все равно выглядел подавленным.
— Гарри, ты как? — поинтересовался я после ужина, на котором он вяло поковырял в тарелке и ушел к озеру, а мне пришлось успокаивать взволнованную Гермиону, а потом бежать за ним. Шаман предупредил, что его лучше не оставлять одного, а я чувствовал ответственность за парня.
— Плохо, Рон, — не стал врать он, пряча взгляд и неосознанно выдирая траву под руками. — Никак отойти не могу от вчерашнего.
— Если хочешь, расскажи, я выслушаю, — предложил ему. — Что тебя гнетет? Все же прошло хорошо.
— Я боюсь, что ты не захочешь со мной общаться, если узнаешь, какой я на самом деле, — признался Гарри и поднял на меня больной взгляд. — Я чудовище… Я такое видел…
— Прямо-таки и чудовище? — усмехнулся я. — Значит, ты плохо знаком с близнецами.
— Я серьезно, Рон, — огрызнулся он с обидой.
— Ну а если серьезно, то ничего нового мне не расскажешь. Все на свете, и плохое, и хорошее, уже давно до тебя совершали по сотне раз. Так что ты никакой не особенный. Давай, колись, что тебя там так напугало: кошку мучил или бабушку отказался через улицу перевести?
— Я детство свое видел, то, что забыл, — прошептал он. — Сначала словно Зеркало желания, и я на себя смотрел. А потом в нем вместо меня мальчик появился. Он сказал, что мы похожи, и показал мне Дурслей и меня, только маленького. И я вспомнил, как обижался, что они Дадли любят, а меня нет. Я тогда не знал, что им не родной, и очень ревновал к брату. И хотел, чтобы Дадли умер или исчез вовсе, и они любили только меня. А на Дадли шкаф в детской упал. Ему повезло, что он между полок попал и только синяки заработал.
— Может, это не ты? — ответил я.
— Как же не я? Я! — зло возмутился он, вскочил и нервно забегал. Но потом опять плюхнулся рядом. От его подавленного настроения и следа не осталось. Наоборот, он стал необычайно возбужден и все говорил, словно его прорвало:
— Тогда и не знал, что это все я — думал, это фея справедливости. Нам в младшей школе о ней рассказывали — типа, она наказывает плохих людей, творящих несправедливость — надо только ей пожаловаться и попросить. Ты не представляешь, как я Дурслей ненавидел. Как хотел, чтобы им было больно. А этот пацан, пока я смотрел, мне все время шептал: «Они заслужили. Их прибить мало. Ты им не нужен, ты никому не нужен». И я просил фею, а у Дурслей все ломалось и рвалось. Тетка думала, что я только вещи в воздух поднимаю, волосы перекрашиваю. Стакан в руке взрывается, — они называли это фокусами. Но она и не подозревала, что это я им все остальные неприятности устраиваю: когда провода замыкало, когда Дадли с нового велика упал, когда дядя Вернон ногу сломал, на ровном месте споткнувшись. Но она видела, как я этому радуюсь, вот и отселила меня с глаз долой в чулан и делала вид, что меня нет. А еще я у Дадли новые игрушки крал, зарывал их в саду или топил в пруду. И ломал, ну, то есть они сами у него в руках ломались, потому что я завидовал, что ему их дарят, а мне нет. Еще я желал всем, чтобы они лопнули с жиру, когда бекон им жарил. А потом, когда узнал, что я им не родной, то даже обрадовался, что дело не во мне, и тогда просто стало на них плевать, и моя ненависть прошла.
— И это все? — спросил я.
