Лицо Охотникова было бледно. Доложив по всей форме о неожиданном смотре 32‑го егерского полка начальником штаба корпуса, он вдруг отвернулся и закашлялся. Приступ длился довольно долго; Охотников закрыл рот платком, его плечи судорожно вздрагивали. Смотреть на это было тягостно, Орлова кольнуло в левой груди. Однако принесенная Константином новость была еще тревожней: смотр? Почему без предупреждения? Что все это значит?
Два батальона 32‑го егерского всего месяц назад перевели из Аккермана в Измаил, люди только-только успели устроиться. Почему именно этот полк? И почему Сабанеев не счел нужным уведомить его об инспекции? – задавал себе Орлов одни и те же вопросы, чувствуя нарастающее раздражение.
Вскоре прискакал покрытый дорожной пылью полковник Непенин, чтобы представить генералу устный рапорт.
Смотр, разумеется, прошел неудовлетворительно. Генерал-майор Отто фон Вахтен был недоволен маршировкой, но совершенно пришел в ярость, когда ротный командир, которому он приказал немедленно высечь солдата, сбившегося с ноги, не стал повиноваться, сославшись на приказ Непенина, запрещавший наказывать за ошибки в учении, поскольку они не являются преступлениями. Вахтен закричал, что отменяет этот приказ и разрешает не только унтер-офицерам, но и капралам давать нерадивым солдатам до двадцати ударов.
Не выдержав, Орлов вскочил со своего места и заметался по кабинету, точно запертый в клетку тигр. Да как он смеет! Приказ полковника Непенина – всего лишь повторение приказа по дивизии! Вахтен в одном чине с Орловым, он не имеет права отменять его приказы! Велика важность, что он корпусной начальник штаба! Разве сам генерал Сабанеев, ныне командующий 6‑м пехотным корпусом, не предписывал ранее полковым командирам проявлять терпение и внушать солдатам во время ученья, чтó от них требуется, внятным растолкованием, а не палками и зуботычинами?
Подождав, пока Орлов немного успокоится, Непенин продолжил. Помимо маршировки, негодование Вахтена вызвала полковая школа взаимного обучения, где до сих пор используют прописи со словами «вольность», «равенство», «конституция», хотя их еще прошлой осенью было приказано изъять и истребить. Но самый жгучий гнев он излил на заведующего этой школой майора Раевского, который был за столом во время обеда и пытался объясниться. В глазах Вахтена, Раевский кругом виноват, совершенно распустил свой второй батальон, развлекается тем, что стреляет из пистолета в цель и приказал пошить для целой роты двухшовные сапоги за свой счет.
Михаил Федорович застыл, глядя на полковника в полнейшем удивлении. Но теперь у него в голове начало кое-что проясняться. Нелепость обвинений, возводимых на Раевского (который был всего лишь однофамильцем новой родни Орлова), ясно указывала на то, что на майора поступил донос. Недовольных им была масса, поскольку в конце минувшего года Непенин поручил ему расследовать причины побегов солдат из 2‑го батальона, стоявшего в Килии. Раевский доложил, что причина – самоуправство командиров: во 2‑й карабинерной роте подпоручик Нер своеручно и жестоко бил людей по зубам, в 4‑й егерской фельдфебель Садовский сверх того наказывал некоторых палками и тесаками, поручик Андреевский из 5‑й егерской назначал от ста до трехсот ударов, не внося соответствующих записей в штрафную книгу, а унтер-офицер Назарьев не только бил в зубы, но даже грыз солдат за уши и за лицо. Помимо этого, солдаты целый месяц не получали провианта, которым приторговывали некоторые фельдфебели. Злоупотреблений не обнаружилось только в учебной команде и 6‑й роте. А ведь Непенин в самом начале декабря издал приказ о том, чтобы побои палками и кулаками по лицу совершенно прекратить, освобождать солдат от ученья в субботу и воскресенье, ротным командирам регулярно справляться о претензиях своих подчиненных и ежемесячно докладывать полковнику об исполнении приказа! Весьма возможно, что кто-нибудь из уличенных Раевским отправил тайком жалобу на «якобинца», желающего устроить повторение семеновской истории…
Нельзя сидеть сложа руки! Нужно действовать на опережение. Орлов хотел позвать секретаря, чтобы написать письмо к Витгенштейну о своем скором приезде в Тульчин, но тут как раз вошел Горчаков с запиской: его высокопревосходительство завтра к вечеру изволит прибыть в Кишинев.
