Добивало то, что Арнольд никогда не относился к Сиду плохо — напротив, много раз по-человечески ему помогал; добивало то, что, согласно всем законам этики, да и логики, Сид тоже должен был любить Арнольда, ну уж во всяком случае — испытывать к нему благодарность. Но получалось весьма посредственно — и этику, и логику, и всё на свете остальное заглушала дурная мелочная зависть; хотя, конечно, Сид, уже взрослый, разумный, рассудительный Сид никогда бы не мог подумать, что всё это настолько отложилось в его памяти застарелой, болючей, противно ноющей обидой.
Раньше он и сам толком не понимал, сколь сильную неприязнь до сих пор испытывает к Арнольду. Но тем вечером — был ли тому виной алкоголь, слишком суматошный день или же вырез на блузке Хельги Патаки, — тем вечером это всё выплыло наружу.
И, честно говоря, Сида не столько пугало то, что он сделал, — столько то, почему он это сделал. Споить симпатичную девушку и трахнуть её — не самый страшный поступок в его жизни; то, что эта девчонка пришла к нему сама, сидит сейчас рядом с ним, и сыр тянется тонкой ниточкой от горячего куска пиццы к её пухлым розовым губкам, — лишнее тому подтверждение.
Проносить в себе почти десяток грёбаных лет глупую школьную зависть — куда хуже.
***
— Помнишь, когда-то его родители тоже пропали без вести? — отсутствующе произнесла Хельга, наблюдая за хороводом мошек, носившихся вокруг люстры. — И все тогда думали, что они погибли, а они…
— До сих пор надеешься, что он жив?
— Не знаю.
Хельга уже давно никому не могла так открыто и искренне рассказать о своих застарелых чувствах. И Хельга уже давно не выпивала столько пива и вина. Между этими двумя фактами явно была какая-то взаимосвязь.
Сид подошёл к окну и распахнул его настежь, впуская в комнату пронзительный ноябрьский ветер. Хельга, оставившая шубу в прихожей, была одета лишь в лёгкий кашемировый свитерок розового цвета — почти как платьице, что она носила когда-то в четвёртом классе, подумал Сид.
Она скрестила руки на груди, зябко обвив пальцами плечи. Сид усмехнулся и подошёл ближе, впервые за вечер нарушая чёртову дистанцию.
— Я побуду психологом для тебя, Патаки, но… ты же знаешь, что иногда нужно просто оставить прошлое позади. И жить дальше.
Хельга отвела взгляд, но не отстранилась. Сид сделал ещё шаг вперёд и коснулся ладонью её лица.
Она могла быть какой угодно: невзаимно влюблённой, опустошённой, растерянной. Она могла сколько угодно искать тепла и понимания — и натыкаться лишь на чью-то грубость. В её хорошенькой головке могло болтаться какое угодно дерьмо. Но красивые девушки с пухлыми розовыми губками никогда не приходили в гости к Сиду Гифальди просто так. И уж тем более — никогда просто так не уходили.
Они целовались долго и без всякой страсти — скорее даже механически, просто чувствуя, что так надо. Рука Сида заученным движением скользнула под тонкий джемпер, нащупала застёжку бюстгальтера.
Хельга мягко опустила голову, отрываясь от его губ.
— Сид, — тихо произнесла она.
— Что такое?
— У тебя есть ром и кола? И ещё…
Хельга запнулась. Сид обхватил двумя пальцами её подбородок, развернул к себе её лицо. В глазах поблёскивали, дрожа, полупьяные слёзы.
Хельга прошептала одними губами:
— Пожалуйста.
И Сид не смог ей отказать.
***
Утром они проснулись и разъехались по своим делам: Хельга — в офис, Сид — в «Сансет Армз», руководить ремонтом. Ночью она кричала, звала его Арнольдом и говорила порой такие вещи, от которых Сиду становилось не по себе — уж слишком это было… интимно; но всё, что могло её выдать после пробуждения, — огонёк разочарования и грусти, мелькнувший на секунду в её глазах, когда Сид сказал «Доброе утро».
Она вела себя как любая другая девушка, проведшая ночь в постели Сида Гифальди. При желании можно было сделать вид, что ничего особенного и не случилось. Сид именно так и поступил, а недопитый стакан с ром-колой вылил в раковину. И о том, что ради того, чтобы трахнуть красивую девчонку, он принимал обличье парня, которому завидовал со школьных лет, — строго-настрого запретил себе думать.
Из пансиона Сид вернулся поздно, уставший и злой на весь свет. На скамейке возле его подъезда сидела Хельга, со скучающим видом листая какую-то книжку на планшете.
— Э-э-э… привет, — сказал Сид.
— Привет, — спокойно, будто ничего и не случилось, ответила Хельга.
— Э-э-э.
— Пошли? — подсказала ему она.
— Хельга, ты…
— Ужасно не хочу сейчас домой, — сказала она таким тоном, что Сид понял сразу: лучше не спорить. — Ты ведь пустишь даму переночевать, Гифальди?
— Боюсь, что афродизиака у меня больше нет, — соврал Сид.
— Мы можем всю ночь играть в шахматы и говорить о человеческой доброте.
Афродизиак у Сида нашёлся.
***
Хельга знала, что это было полнейшим абсурдом, её худшей идеей за всю жизнь. Но самое страшное и отвратительное заключалось в том, что если выкинуть из головы всю эту суеверную панику и «что-же-ты-к-чёрту-творишь-Хельга-Патаки», — ситуация внезапно оказывалась очень даже неплохой.