Его любовь, его сожаление о совершенных ошибках, о боли, которую он причинил ей своим уходом, преклонение перед ее актерским талантом. Он пишет о ее поразительной красоте – сейчас она красивее, чем когда-либо, – о ее вспышках гнева, резкой смене настроений, но и о счастье жить рядом с ней.
«Я смотрю на тебя спящую. Я здесь, возле тебя. Ты одета в длинную черную с красным тунику с каким-то узором на груди. Кажется, это цветы, но я не всматриваюсь. Я говорю тебе: прощай, прощай, моя пуппеле. Так я тебя называл. По-немецки это значит “куколка”».
Внутренние противоречия, терзавшие ее душу, были знакомы и ему, а ее уязвимые места были схожи с его собственными. Он и она были связаны на всю жизнь, и смерть не может разорвать эту связь. Он был скрытным, раздражительным, неверным, но ради нее, даже после их расставания, он достал бы луну с неба.
Если он чувствовал, что она на грани срыва, он поддерживал ее, давая погреться в лучах своего успеха, как, например, в вечер предпремьерного показа фильма «За шкуру полицейского», когда он захотел, чтобы она присутствовала на сцене наряду с Мирей Дарк и Анн Парийо.
А еще он попытался, пусть и безуспешно, купить дом, где они вместе снимались в «Бассейне», – в парке Умед, недалеко от Сен-Тропе, в Раматюэле, – купить только для того, чтобы это место, где они были счастливы и где Роми была прекраснее, чем когда-либо, принадлежало только ему. Как если бы захотел хранить у себя пленку с каким-нибудь великим фильмом, которую можно было бы просмотреть в любой момент.
А сейчас, чтобы еще раз и до конца времен запечатлеть лицо женщины, которую он так любил, он сфотографирует ее в гробу. Этот снимок он будет всегда носить с собой, до тех пор, пока не воссоединится с ней. Когда-нибудь.
Охваченная радостным возбуждением, Роми прыгает по скалам. На мгновение она возвращается в детство, когда скакала по горам в Берхтесгадене. Ветер играет ее красным шарфом и вырисовывает у нее на спине что-то вроде хвоста кометы. Она останавливается, чтобы вглядеться в горизонт. Время от времени она оборачивается, когда фотограф зовет ее, чтобы запечатлеть ее улыбку на снимке.
Перед ней, насколько хватает глаз, расстилается морская гладь. Простор, тишина и свобода. Шум волн всегда успокаивает ее, что в Кибероне, что в Раматюэле. Роми любит южное солнце, но в здешних краях она чувствует освежающее, бодрящее воздействие приливов. Пейзаж может показаться неприветливым, даже враждебным, но Роми по душе эта дикая природа, прекрасная в своей суровости. Здесь никто не глазеет на нее. Она ловит себя на мысли, что так почти никогда не бывает.
Да, здесь никто на нее не смотрит, кроме Роберта Лебека, который с трудом пытается следовать за ней, перескакивая со скалы на скалу. Она прыгает, хохочет, потом усаживается в небрежно-расслабленной позе. Лебеку она полностью доверяет. Он сумеет не показать лишнее, даже если она сама не позаботится об этом. Его объектив зорко подмечает бытовые подробности, но он не вуайерист. Ни одному фотографу еще не удавалось так правдиво передать ее внутренний мир.
Объективу она не может лгать. Вероятно, она одна способна понять по собственным снимкам, какие муки ее терзают. Потому что видит себя настоящую. Иногда она даже бросает вызов самой себе, показывая Лебеку потаенные уголки своего тела: так, через несколько месяцев, после того как ей удалят почку, она попросит его сфотографировать послеоперационный шрам, но он, несмотря на ее настойчивые просьбы, откажется это делать.
Как бы ей хотелось, чтобы это мгновение не кончалось никогда. Ведь за спиной у нее – шум и гам окружающего мира, ее собственные проблемы и тревоги, а еще папарацци, которые постоянно ее преследуют. Вот и сейчас, когда она захотела выбраться на вольный воздух, повара отеля провели ее к выходу по коридорам подвального этажа, чтобы сбить со следа журналистов. Она уже не может спокойно слышать тарахтение их малолитражки, въезжающей на стоянку.
Это как звук отпираемой клетки, откуда выпускают хищников. Они снятся ей по ночам: тени, которые подбираются к ней, чтобы сожрать. Среди причин, побудивших ее уехать из Парижа, желание укрыться от этой банды занимало не последнее место. Но и здесь она может чувствовать себя в безопасности только на скалах, куда им не взобраться, либо у себя в номере, за запертой дверью. Только так можно забыть об их существовании. Как иначе она могла бы от них ускользнуть? А вдруг однажды такой возможности не будет вообще?
Значит, известность – яд, который годами медленно просачивается в тебя, пока не подчинит себе полностью?
