Даниэля мягко попросили выйти. Пора было начинать операцию. Когда он отступил на несколько шагов к двери, Давид окликнул его: «Дан!» Так он обычно обращался к отчиму. Даниэль мигом оказался рядом. И мальчик еле слышно задал ему вопрос, который он никогда не забудет: «Дан, я ведь не умру?»
Огромным усилием Даниэль сдержал подступающие слезы. Откашлялся, прежде чем ответить. «Нет, конечно, ты не умрешь, – сказал он. – У тебя вся жизнь впереди. Кто же умирает в четырнадцать лет? Так не бывает. Давид, тебя ждет мама. Ты ей нужен. Вам надо еще многое сказать друг другу, вас ждут путешествия».
Даниэль вышел из операционного блока. В голове был туман. На рубашке остались пятна крови с тех пор, как он нес Давида на руках после падения. Он сидел одинокий, опустошенный, пока бригада медиков делала все возможное, чтобы спасти Давида. Никогда еще он так не любил этого подростка, который попросил разрешения взять его фамилию – Бьязини. Документы уже были поданы.
Даниэль не видел, как двери операционного блока открылись опять, чтобы впустить заведующего отделением доктора Тьерри Монтариоля, который пришел помочь дежурному хирургу во время сложной полостной операции. Он тоже играл в теннис и был на корте, когда позвонили из больницы и попросили срочно приехать оперировать мальчика-подростка. Он не стал выспрашивать подробности, а сразу побежал переодеваться.
Он вошел в операционную до того, как Роми успела приехать в больницу. Часы бегут. Неспешные шаги медиков вокруг операционного стола. Выверенные движения хирургов. Звяканье инструментов. Короткие команды. Лаконичные диалоги. А затем тишина. Движения замедляются. Врачи переглядываются. Снимают маски. Жизнь ушла.
Доктор Монтариоль выходит из операционной, где он долгие часы управлял бригадой медиков, словно дирижер оркестром. Теперь его задача – сообщить о произошедшем этой несчастной женщине, которая все еще надеется. Когда операция только началась, он верил в чудо, хотя раны были очень серьезные.
Давид скончался. Роми неотрывно смотрит на губы врача, который стоит перед ней. Но глаза доктора Монтариоля уже сказали ей все. Он пытается подобрать слова, чтобы как-то утешить эту раздавленную горем женщину, мать, потерявшую сына. Говорит долго и невнятно, потом решает оставить ее наедине с ее болью. Роми плачет сильнее, чем раньше, но не падает в обморок, она сохраняет выдержку – ради Давида.
Доктор берет ее под руку, предлагает пройти в другое помещение, где они смогут поговорить без посторонних. Они заходят в большую комнату, где нет ни души, в бывший операционный блок, который теперь используют для бесед с родственниками больных. Им приносят кофе, и доктор Монтариоль пытается разговорить Роми. Чтобы она могла как-то избыть свое горе.
Может быть, только в этот момент до него доходит, что женщина, сидящая перед ним, – это Роми Шнайдер. Он не мог знать этого раньше, потому что Давид не носит фамилию матери. Но знакомый образ, промелькнув у него перед глазами, тут же исчезает, словно мираж. Потому что, как только Роми начинает говорить, он сразу же забывает актрису и видит только страдающую мать.
Давид. Мальчик-солнышко. Ему было только четырнадцать, вся жизнь впереди. Он был для нее не только сыном, но еще другом, которому она поверяла свои тайны, почти что наставником жизни. Ее «компаньоном», как она выразилась в интервью, данном два дня назад. Он увлекался кино и читал каждый сценарий, который ей присылали. Охотно давал ей советы или поправлял произношение, когда она сбивалась на немецкий акцент.
Давид был ее добрым гением, тем, кто давал ей силы, чтобы продолжать заниматься профессией, когда у нее иссякала энергия. Ради него она могла бы пожертвовать всем. Если бы можно было умереть вместо него, она бы это сделала. Он мечтал стать пилотом, а ее такая перспектива приводила в ужас. Теперь бояться уже нечего.
Она вспоминает один случай на съемках. Роми попросила режиссера Бертрана Тавернье дать Давиду какую-нибудь работу. Она хотела, чтобы он присутствовал на площадке не как безмолвная тень, а был бы рядом с ней и мог прошептать на ухо какой-нибудь совет. Роми проявила настойчивость, и Тавернье назначил четырнадцатилетнего Давида ассистентом актрисы, который заранее прочел сценарий и репетировал с матерью ее реплики, как взрослый. Роми было важно знать его мнение.
Но, допустив присутствие сына актрисы на съемочной площадке, режиссер поставил ей условие: она должна быть безупречна. С самого начала он предупредил ее, что на съемки отведено всего сорок дней, и выйти за рамки графика не получится. И Роми ни разу не опоздала к началу съемок. Ни на минуту. А однажды, когда она попросила снять дополнительный дубль, то сразу сказала главному оператору Пьер-Вильяму Гленну, что оплатит ему и его помощникам лишний час работы из своего кармана.
