Итак, она приехала на съемки и затворяется у себя в гримерной, чтобы выполнить привычный ритуал, который ее успокаивает. Неторопливо причесывается, здоровается с гримером. А затем направляется к маленькому проигрывателю, который она разместила в углу, ставит один за другим хиты Леонарда Коэна, Саймона и Гарфанкела, Барбары, отрывки из рок-оперы «Волосы» и молча прослушивает их.
Пора репетировать. Роми садится перед зеркалом и просит гримера Жана-Пьера Эйшена подыграть ей. Гример становится ее партнером. Роми не смотрит на него. Лицо у нее меняется. По мере того как Роми усваивает текст, она превращается в Эльзу, свою героиню. Но злится, если что-то вдруг не получается. Попадается какое-нибудь непослушное слово или слог. Эта подготовка необходима ей перед тем, как сыграть сцену при всех. Роми тянет время как может, выпрашивает у режиссера, потом у ассистента еще несколько минут, несколько часов до выхода на съемочную площадку.
После операции, которая была в мае, Роми обещала приехать в Берлин в конце лета. Но 5 июля погиб Давид, и все яркое, радостное в ее душе словно затянулось черной пеленой. Ничто больше не привязывало ее к жизни. Даже те, кто приходили поддержать ее.
Их было много, они сменяли друг друга у ее постели, разделяли ее одиночество, желая удостовериться, что ее не поглотит бездна отчаяния. Все боялись, как бы она не вздумала избавиться от страданий раз и навсегда. Лоран Петен стал еще чаще названивать Жаку Руффио, умоляя его начать съемки как можно раньше, чтобы у его подруги появилось хоть какое-то желание жить.
Роми обязана сыграть Эльзу. Никто не должен видеть ее душевных мук. Но сцена, которую она безуспешно пытается сыграть сегодня утром, странным образом перекликается с ее собственной судьбой. Эпизод очень напряженный и сложный. К съемкам все готово. Эльза ужинает в парижском кабаре с мальчиком, которого она опекает. Его зовут Макс, и он почему-то очень похож на Давида.
У Роми перехватывает дыхание. Она убегает. И запирается в своей гримерной. Сидеть напротив ребенка и смотреть ему в лицо – это свыше ее сил. Вся группа еще со вчерашнего дня боялась этой сцены. Жак Руффио подготовился к ней заранее и провел беседу с группой.
Как обычно, ассистент режиссера Клер Дени берет на себя роль посредника и пытается выманить Роми из кокона скорби, в который она спряталась. Негромкий, но настойчивый стук в запертую дверь, нежный, успокаивающий голос. Клер Дени молча входит. Роми, съежившаяся в кресле, просит Клер одолжить ей маленькие золотые сережки с аквамаринами, подарок жены Мишеля Пикколи, которая купила их у одного берлинского антиквара. Эти голубовато-зеленые шарики сверкают, словно надежда.
Роми снимает свои серьги и меняется с Клер. Вероятно, это уловка, чтобы оттянуть еще на несколько минут съемки сцены, которой она так боится. Затем она встает, выходит и присоединяется к остальным членам съемочной группы, ожидающих ее с самого утра. Жак Руффио попросил их не уходить далеко, на случай, если Роми все же вернется.
И в самом деле – она возвращается, в своем воздушном переливчатом наряде. Жак Руффио напряжен и предельно сосредоточен: он понимает, что количество дублей, которые ему удастся снять, ограничено. Начинает он с того, что снимает ноги Роми, ее уверенную походку в туфлях на высоких каблуках (сделанных на заказ, потому что у нее больные ноги): в этой сцене Эльза идет через зал ресторана с Максом и материнским жестом обнимает его за плечи.
Грудь Роми вздымается чаще обычного, лицо становится мертвенно-бледным. Гример Жан-Пьер Эйшен первым чувствует: с ней что-то не так. Он стоит сзади и замечает, что ей трудно дышать. И, хотя идет съемка, он бросается к Роми и подхватывает ее, не давая упасть: она теряет сознание.
«Стоп!» Режиссер тут же останавливает работу. Жан-Пьер Эйшен вместе с ассистентами из продюсерской группы отводят Роми в ее гримерную, снимают грим, раздевают, помогают принять душ. Дают несколько часов отдохнуть. Потом снова гримируют и причесывают. И вот она снова готова к работе, как будто ничего не произошло.
Выглядит она великолепно, только чуть затуманенный взгляд выдает ее волнение. Жак Руффио несколько секунд выжидает, а затем быстро снимает ее крупным планом, когда она, слабо улыбаясь, поднимает глаза к небу. Это момент, когда группа музыкантов подходит к Эльзе и спрашивает, что для нее сыграть, а она отвечает: «Играть будет мой сын».
Юный Венделин Вернер (это его первая роль в кино) встает и берет скрипку. Инструмент не дрожит в его руке. Первые ноты восхитительны. Роми опускает веки, потом поднимает. Ее зеленые глаза полны слез. Это плачет не Эльза, а она сама. «Стоп!» – негромко произносит Руффио. Одного дубля будет достаточно.
Режиссер растроган. Да и все, кто участвует в съемках этой сцены, – техники, гример, парикмахер, ассистенты, статисты – стараются сдержать нахлынувшие эмоции. У одних льются слезы, другие просто отводят глаза. Они потрясены безутешным горем Роми.
