Затем отец Кольму сопровождает маленький гроб из светлого дуба до катафалка. Дает ему последнее благословение. Друзья и близкие выстраиваются вереницей и направляются к городскому кладбищу. Роми не видит и не слышит, как охранники пререкаются с журналистами и папарацци. Чудом не разбились несколько фотоаппаратов, одна телекамера была обезврежена.
Настала минута прощания. Роми возлагает на могилу сына венок из белых лилий. На надгробии будет написано «Давид Хаубеншток»: это настоящая фамилия его отца, Гарри Майена.
В сопровождении брата и Алена Делона, поддерживающих ее с двух сторон, Роми садится в большой черный автомобиль. Сейчас она хочет только одного: побыстрее уединиться, чтобы хоть еще мгновение мысленно побыть с ним. Приехав в Париж, она усаживается за маленький секретер, за которым любит писать. Достает из ящика блокнот, в котором с детства привыкла записывать события, важные для нее одной.
Сегодня вечером, чернилами, расплывающимися от слез, она пишет:
«Почему все это обрушилось на меня?
Давид – это все, что я люблю.
Я похоронила отца. Я похоронила сына.
Я не покинула их, ни одного ни другого.
И они тоже меня не покинули».
Свет лампочек без абажуров на мгновение ослепляет ее. Роми сидит перед зеркалом в своей гримерной, неподвижная как статуя. Она рассматривает складки на веках, круги вокруг усталых глаз, морщины, которые скоро невозможно будет скрыть гримом. В ее шевелюре, над чистым лбом, появились седые волоски.
Прошло несколько месяцев, пока Роми смогла вернуться к работе. Эта гримерная – как шлюзовая камера перед погружением. Только здесь она может укрыться от нескромных взглядов и отдаться своему горю. Каждая ночь – один нескончаемый приступ боли, каждое утро – испытание. Чтобы улыбка Давида не изгладилась из памяти, она постоянно держит при себе его фотографии. Они повсюду: дома, над маленьким секретером, в сумочке и, конечно, в гримерной. Роми развесила его фото по обеим сторонам зеркала, и теперь это сияющее лицо всегда у нее перед глазами.
Время от времени она дотрагивается до глянцевой фотобумаги и гладит его по щеке, прикасается к виску, но не может запустить пальцы в его белокурые волосы. Мысль, что этот подросток навсегда останется неподвижным двухмерным изображением, приводит ее в глубокое отчаяние. С другой стороны, именно он, Давид, придает ей силы, чтобы играть. Она подчиняется ему, как автомат.
Эти съемки словно кто-то проклял. Проходят месяцы, пробы и репетиции множатся, но Роми твердо решила пройти этот путь до конца, при условии, что у нее хватит сил. В душе у нее рана, и тело начинает слабеть. Она как кукла с вывернутыми руками и ногами, которая вот-вот рассыплется на куски.
Она мечтала об этом фильме, сама его задумала и предложила Жаку Руффио его снять. С тех пор как Роми прочла роман Жозефа Кесселя «Прохожая из Сан-Суси», она не сомневалась, что именно ей предстоит сыграть главную роль в экранизации этой книги.
Роми вспоминает о первых днях этого захватывающего приключения – ведь начало работы над фильмом для нее словно зарождающаяся история любви. Декорации были изготовлены на студии в Западном Берлине, и Роми была рада познакомиться с коллегами по съемочной группе. Она с нетерпением ждала новой встречи на съемочной площадке с Мишелем Пикколи. Но в конце мая колющие боли, которые появились у нее с недавних пор, стали невыносимыми; она вернулась в Париж и слегла. Жак Руффио проявил понимание. Он обещал, что дождется ее выздоровления.
Врачи Американского госпиталя в Нейи диагностировали у нее злокачественную опухоль правой почки в начальной стадии. Роми еще не сыграла ни одной сцены: похоже, ее работа над фильмом кончилась, не успев начаться. Жак Руффио щадил ее, не рассказывал, как на него давит немецкий продюсер, повторяя, что все сроки прошли. Чем дольше откладывались съемки, тем больше становились его убытки. Наконец однажды продюсер заявил Руффио, что решил продолжить съемки, но только без Роми.
У него была на примете другая актриса: Ханна Шигулла. Восходящая звезда немецкого кино, муза Райнера Вернера Фасбиндера. Роми узнала об этом на больничной койке, от своего агента Жана-Луи Ливи. Ей удалили почку, операция прошла успешно, но она очень ослабла и лежала пластом. Эта новость могла либо окончательно деморализовать ее, либо, наоборот, дать силы для борьбы. Риск был очень велик.
Когда Жан-Луи Давид ясно дал понять Роми, что фильм могут снять без ее участия, она даже привстала в кровати от возмущения. Нет, никто, кроме нее, не сыграет Эльзу! Об этом не может быть и речи. Это ее проект, и она никому не позволит отнять его. Она найдет в себе силы продолжить съемки. Она готова была горы свернуть.
