В этот вечер Роми просит извинения за то, что она не пойдет ужинать вместе с группой. Она чувствует, что ей не хватит мужества встретиться с ними взглядом в ресторане. Немного позже Жан-Луи Ливи, ее агент, специально приехавший в Берлин, чтобы быть рядом и присматривать за ней, стучит в дверь ее номера в отеле «Штейнбергер». Ему открывает пусть и слегка осунувшаяся, но сияющая красотой Роми. В джинсах и без косметики.
Она впускает его внутрь. И он с изумлением и состраданием обнаруживает, что эту комнату, где Роми постоянно уединялась все последнее время, она превратила в мавзолей. В мягком свете ламп со всех стен комнаты смотрит одно и то же лицо – лицо Давида, мальчика с лучезарной улыбкой, который пронесся через ее жизнь, как проносится по небу падающая звезда.
Выйти из комнаты. Неслышно повернуть ключ в двери. Быстро пройти по ковру, покрывающему пол в отеле. Не пользоваться лифтом. Свернуть к лестнице. На первом этаже зайти в служебное помещение, пройти по коридору и спуститься в подвал. Встретиться со служащим/служащей отеля. Кивнуть ему/ей в знак благодарности. Иногда ответить улыбкой на улыбку.
Приоткрыть дверь и осторожно выглянуть на улицу. И начать высматривать среди вереницы проезжающих мимо автомобилей тот, что сбросит скорость у этой двери. Каждое утро перед съемками Жак Руффио заезжает за ней на арендованной машине. Чтобы избежать нескромных взглядов в холле отеля, Роми обратилась за помощью к директору и получила разрешение выбираться на улицу через подвал и служебный вход.
В машине, рядом с режиссером, Роми ощущает некое подобие душевного комфорта и может свободно отдаться горю, вспышкам гнева или веселости. Поговорить о съемках, о своих недавних ролях и вообще о жизни. Слова вылетают как пули, в голосе звучит то нежность, то ярость. И так всю дорогу до съемочной площадки.
Иногда она набирает его номер в два часа ночи и извиняется за поздний звонок. Жак Руффио относится к ней с отцовской заботой, строит рабочий график так, чтобы у нее была возможность отдохнуть перед сценами, которые по ее просьбе надо будет повторять десятки раз, прежде чем отснять окончательный вариант. Руффио подшучивает над ней, утверждая, что она усвоила эту вредную привычку, когда снималась у Франсиса Жиро в «Адском трио» и «Банкирше».
Роми всегда недовольна своей игрой; иногда это принимает причудливые формы и при всем сочувствии к ее горю может вызвать улыбку. Так, она попросила несколько дублей сцены, где Эльза, одетая в платье с блестками, поет в кабаре и вдруг начинает плакать: она аргументировала это тем, что у нее плакал только один глаз. А Жак Руффио не мог ни в чем отказать ей.
Под руководством этого доброжелательного режиссера Роми еще несколько недель продолжает сниматься в «Прохожей из Сан-Суси». Она работает очень прилежно, думает только о фильме и полностью отгораживается от окружающего мира. Она настолько поглощена ролью, что, как у нее часто бывает, просит называть ее не Роми, а Эльза.
Для нее важно только это. Она готова работать днем и ночью. Иногда даже забывает поесть. Работа помогает ей не вспоминать обо всем остальном, что было в ее жизни. Не думать о смерти сына. Но в пятницу, в двенадцать дня, настроение у нее резко меняется. Люди в группе замечают, что в полдень лицо у нее проясняется, зеленые глаза начинают сверкать: скоро приедут ее спутник жизни Лоран и маленькая дочка Сара. Близится уик-энд, а с ним целые часы веселья и свободы.
Но в понедельник утром, после отъезда Лорана и Сары, ее кошмары возвращаются. С каждой неделей прощаться с дочерью становится все тяжелее. Роми впадает в грустную задумчивость, а извлечь ее из этого состояния нелегко. И тогда, как прилежная школьница, она сосредотачивается на работе над ролью. График съемок служит ей организующим фактором, позволяет составить распорядок дня. И все идет автоматически.
Правда, с недавнего времени покой ее размеренной жизни стали нарушать некие неизвестные люди. Она заметила их еще в Париже, когда ездила к кутюрье на примерку костюмов для фильма. И поняла, что за ней следят. Костюмерше тогда пришлось прогнать их, а ей самой – спрятаться. Но они не отстали. Они последовали за ней сюда, в Берлин.
Что это за люди? Всегда одни и те же или разные? Французы они или немцы? Как бы то ни было, они принадлежат к одной породе. Это папарацци, которые следят за ней исподтишка в надежде сделать эффектный снимок. Что они хотят заснять? Ее осунувшееся лицо, чтобы поместить фото в газете с подписью: «Горе матери, потерявшей сына»? Слезы на глазах, пусть даже не от горя, а от холода? Они присосались к ней как пиявки.
