— Милая Альери! Наши планеты разделяет чудовищное расстояние, и бывать у тебя в гостях так часто, как мне хотелось бы, затруднительно. И для того чтобы ты не забывала обо мне, я преподношу тебе этот скромный дар в надежде на то, что он скрасит тяжелые будни и позволит вспоминать меня каждое утро, каждый вечер и каждую ночь. То есть, всякий раз, как ты будешь переступать через порог своей спальни или открывать глаза в своей постели и видеть то, во что я вложил Душу…
— Спальни? — «удивилась» она.
— Ну да! — кивнул я и ласково провел ладонью по упаковке УТК. — Ставить ЭТО где-либо еще будет кощунством!
— Звучит интригующе… — хмыкнула она, подошла к подарку, попробовала ковырнуть ухоженным ноготком упаковку и тут же получила по шаловливой ладошке:
— Пока смотреть нельзя! Разрешу сразу после того, как мы поставим ЭТО на то место, где оно будет радовать тебя постоянно!
Королева торопливо убрала пострадавшую руку за спину, сделала шаг в сторону, оценила длину упаковки и тряхнула волосами:
— Тогда почему мы все еще стоим?
Досужих «прохожих» в этой части дворца было немного. Тем не менее, пяток фрейлин и восемь охранниц мы все-таки встретили. И ввергли бедняжек в состояние шока. Еще бы — мы с Альери неспешно прогуливались по коридору, причем королева опиралась на мою руку. За нами следовали телохранительницы, стараясь казаться как можно более грозными, видимо, из-за того, что чувствовали себя глупо. А следом за ними плыл подарок, подвешенный на тяжелых грузовых «поводках», и весело постреливал по сторонам разноцветными искорками от света потолочных панелей.
Когда добрались до малых покоев королевы, Ари добила телохранительниц приказом оставаться в гостиной. А сама пропустила меня в спальню, зашла следом, дождалась, пока в комнату вплывет коробка с УТК, и закрыла дверь. На два с лишним часа.
Как бедные женщины пережили такое попрание устоев, меня нисколько не волновало. Первые минут десять я веселился, наблюдая за подругой, которая, обмирая от счастья, обдирала подарочную и упаковочные пленки, помогал ей спускать части фальшь-каркаса и мусор в утилизатор, подключал УТК к энерговодам и т. д. Потом объяснял тонкости самой параноидальной системы контроля доступа, которую мне удалось найти и «присобачить» к этому учебно-тренировочному комплексу, и ждать, пока Ари пропишется в нем единственным пользователем. Когда она закончила с подготовительными процедурами, влезла на внутренний сервер и обнаружила, что он пуст, уселся на край капсулы и вывалил на живот венценосной подруги восемь кристаллов с обучающими программами. И с большим удовольствием слушал ахи и охи после завершения каждой инсталляции. А после того, как она «потерялась» в УТК, улучил немного времени и огляделся.
В реальности спальня Ари выглядела чуть больше, чем в записях, виденных во время «исповеди», и чуть менее уютной. Огромная трехспальная кровать выглядела тяжеловатой и, на мой взгляд, подошла бы грузному мужчине в возрасте. Черное белье казалось слишком мрачным. А стены чуть темнее, чем хотелось бы. Зато два кресла и небольшой столик «под старину» радовали глаз. Так же, как ковер с густым ворсом и светлый потолок. В креслах я бы посидел с большим удовольствием. По ковру прошелся бы босиком или потрогал. Потолок мог бы убаюкать, окажись я каким-то чудом на этой кровати. Но, откровенно говоря, валянию в этой спальне я предпочел бы сон в моем особняке, на «Роджере» или в каюте «Непоседы».
Кстати, мысль «окажись я каким-то чудом на этой кровати» оказалась пророческой: уже минут через десять после «нырка» в программное обеспечение УТК Ари «вынырнула» обратно. Мало того, она выбралась из капсулы и заявила, что без меня «вторым темпом» там неуютно, скинула платье «чтобы не помять», заставила меня последовать ее примеру и затолкала на кровать. А когда устроилась рядом и обняла, попросила показать те записи из детства и юности, которые мне дороже всего.
Я показал парк развлечений, в который попал в шесть лет. Не сами аттракционы, а передышку между развлечениями — обшарпанную скамейку перед «комнатой ужаса», сплошной «ковер» из обрывков разномастной упаковочной пленки под ногами и маму, сидящую лицом ко мне. Молодую, румяную, веселую и безумно красивую. И, конечно, то самое мороженое, которое я, лизнув всего раза четыре, уронил.
Ари не сказала ни одного слова, но смотрела на нее во все глаза. Вряд ли она обратила внимание на две непослушные прядки, постоянно выбивавшиеся из любой прически и придававшие маме озорной вид, на крошечную родинку на левой ноздре, к которой мне так нравилось прикасаться, и на малюсенький шрам на верхней губе. Зато сделала тот самый вывод, который жил во мне на уровне ощущений:
— Она была очень доброй, верно?
