Россия на перепутье полностью

А когда началась «перестройка», вернее, в ее конце – в 1989–1991 годах, в стране, где не был снят ни один фильм, не издана ни одна книга хотя бы с одним словом против Родины, в стране, которая гордилась патриотизмом своих граждан, вдруг неизвестно откуда повылезали десятки тысяч уродов с воплями: «Патриотизм – это убежище идиотов» и «Жить нужно в той стране, где лучше». Ведь на самом деле в одночасье переубедить человека очень трудно. Значит, эти люди уже были в СССР, их уже были миллионы – несколько поколений. Всю жизнь они говорили одно, а думали совершенно другое. При этом все они считали себя коммунистами и верными сынами великой Родины.

Этих людей отличало от остальных только одно – они хотели «хорошо жить» сейчас, независимо от того, какой ценой эта «хорошая жизнь» им достается. Такая ситуация складывалась вследствие того, что жизнь улучшалась, но только у немногих. Жить стали лучше не только те, кто больше работал. А ведь сама плановая экономика могла давать преимущества только при справедливом осуществлении принципа «каждому по труду» и строгом контроле за злоупотреблениями власти предержащей.

Основной экономический принцип Ленина сводился к тому, что социалистическая экономика только тогда докажет свое право на жизнь, когда будет производить больше лучших товаров с меньшими, чем у капиталистов, затратами. Это и должно было обеспечить трудящимся лучшие условия жизни. Этот принцип оказался ошибочным, потому что при коммунизме производительность труда, и это нужно было предвидеть, всегда ниже, чем при капитализме. Там хозяин следит строже. И поэтому уровень жизни у нас всегда будет ниже. При капитализме он может быть тоже очень низким, так как все зависит от аппетитов работодателя. Законом такие вещи не регулируются.

У нас результаты деятельности трудовых коллективов вливались в общий котел. Коллектив получал из этого «общественного котла» определенную долю средств для вознаграждения трудящихся за труд. Это денежные суммы для выплаты заработной платы, премий и ссуд, оплаты жилищного фонда, домов отдыха и санаториев, средств транспорта и многого другого. Существенным здесь являлось то, что члены коллектива вознаграждались за свою деятельность по установленным нормам, причем независимо от результатов деятельности коллектива. Иногда коллектив вообще мог заниматься никому ненужным делом. Бывало, что продукция отдельного коллектива не была востребована народным хозяйством страны за ненадобностью. Но раз этот коллектив официально признан, имеет устав, план и т. п., члены коллектива обязательно получали свою долю вознаграждения. Для подавляющего большинства граждан такое положение вещей есть благо. Оно освобождало их от всяких тревог за реализацию продуктов деятельности коллектива и давало им простор в сосредоточении усилий на борьбе за увеличение производительности труда совершенно добровольно.

Казалось бы, что в этом – весь кошмар. Но кошмар был не в этом. Сегодня мы видим, как властные структуры искали выход: в новый, по сравнению с капитализмом, хозяйственный механизм пытались вмонтировать «детали» старого, отжившего. И по привычке, как и прежде, решали за трудовые коллективы, на какие нужды направлять заработанную ими, коллективами, прибыль. Те были вынуждены обивать министерские пороги, клянчить средства. Пристрастие к волевым решениям в экономике наносило значительный нравственный ущерб и не имело ничего общего с планированием. На местах приспосабливались и прибегали ко всякого рода лазейкам: руководители предприятий в случае срыва производственных программ кивали на «верхи», оправдываясь ссылками не невыделенные фонды и т. п.

Накопление проблем в народном хозяйстве нашей страны необычайно ускорилось в 1970-е годы. В значительной мере это было связано с научно-технической революцией как явлением для современной цивилизации универсальным. Новинки науки, инженерные и технические разработки стали в то время во всех индустриальных странах мира чуть ли не мгновенно внедряться в производство, в сферу услуг, быт людей. У нас тоже появилось много новшеств. Но все знают, как советские бюрократы тормозили продвижение усовершенствований в производство. Механизм торможения образовался не сам по себе, его «построили» конкретные люди, преследуя при этом конкретные интересы: личные, групповые, коллективные, общественные и т. д. В основе бюрократического мышления – упоение административными, командными методами руководства, вера в сокрушающий эффект приказа, установки, «мнения». Можно отметить, что волюнтаристское планирование, иногда доведенное до абсурда, во многом покоилось на практике гражданской войны. Он усилилось после Великой Отечественной войны и укрепилось в «штабах» отраслей. Беззаконие и произвол, которые так расцвели полным цветом в нынешней постперестроечной России, пустили корни именно в советские времена.