Горбачев, придя к власти, сумел быстро отправить Гришина на пенсию. Однако на всех ступенях столичной иерархической лестницы остались «люди Гришина», от которых надо было избавиться. Для такой ломки системы руководства Москвы требовался очень крутой и решительный человек, и лучше Ельцина для этого дела было трудно кого-либо подыскать. Ельцин избирается первым секретарем МГК КПСС и кандидатом в члены Политбюро. Он всегда был крут и скор на расправу. Привыкший к тому, что везде – в городе, в районе, на предприятии – должен быть не просто руководитель, а хозяин, он сразу стал предъявлять первым секретарям московских райкомов партии требование навести порядок в их хозяйствах. Но что мог сделать любой первый секретарь райкома с мафией, если он вынужден был «сотрудничать» с ней, а то и прямо поставлен ею на должность?
И началась пресловутая «кадровая революция» Ельцина, которую его противники окрестили «кадровой чехардой».
Дело было отнюдь не простое.
Еще раз повторюсь: как только в стране начался отход от принципов коммунизма, совершенно было бесполезно вытравливать из нашей жизни капиталистические тенденции – зарабатывайте, обогащайтесь. Он снимал, к примеру, первого секретаря райкома, на место которого избирали, допустим, второго секретаря (ведь Ельцин никаких работников с собой из Свердловска не привез), а дело при этом не улучшалось. Оно и не могло улучшиться – мафия давила. Нового руководителя постигала судьба его предшественника. Тюрьмы Москвы, и прежде не пустовавшие, оказались переполненными теми, кто был уличен в коррупции. И по мере того как в недрах партаппарата накапливалась ненависть к новому руководителю московской парторганизации, в народе пошел слух о давно невиданном партийном деятеле.
Но подлинная популярность Ельцина взросла, как свежий росток из плодородной земли, после его выступления перед московскими пропагандистами в зале Дома политпросвещения на Трубной площади. Тогда Ельцин был на вид очень представительным – высокий, статный человек лет пятидесяти с небольшим. Зал был сразу заворожен, после того как он сказал, что доклада делать не будет, так как человек в столице новый, а предполагает познакомиться со своим активом пропагандистов, ответив на их вопросы. Записки сыпались водопадом, их было несколько сотен. Встреча продолжалась несколько часов и произвела на болтливых по долгу своей службы людей неизгладимое впечатление.
Уже на следующий день вся Москва говорила об этом выступлении Ельцина. И с той поры – что бы ни говорил и ни делал Ельцин, его воспринимали как своего. А когда его позже стали обвинять в том, что он ищет дешевой популярности, он легко такое парировал, задав простой вопрос: «А кто мешает другим завоевывать таким же образом народную любовь?» Других таких же, как известно, в высшем руководстве не нашлось, как тогда, так и позже. Вначале Ельцину очень хотелось стать верным помощником Горбачева. Но из этого сразу ничего не вышло – помешали характер и всяческие его «чудачества». Смутил Горбачева, да и многих высоких партийных руководителей, стиль работы нового московского начальника. Они привыкли спокойно работать в тиши своих кабинетов, а затем отправляться домой в бронированных лимузинах под мощной охраной, наблюдая жизнь столицы лишь из окна дома или машины.
С удивлением и опасением они наблюдали за тем, как Ельцин ездит в метро, на трамвае или автобусе, внезапно заходит в магазины и, видя пустые прилавки, вторгается в подсобки, где припрятан «дефицит», предназначенный для руководящих товарищей. Вся страна рассказывала о том, как Ельцин пришел записаться в районную поликлинику. А тут еще и авторитет Горбачева начал падать: его пустые речи, похожие на патефонную пластинку, которую «заело», стали надоедать.
Против Ельцина ополчилось все более или менее значительное начальство. Он стал «белой вороной». Чтобы понять, как мог Ельцин так измениться: от речей типа: «Пока мы живем так бедно и убого, я не могу есть осетрину и заедать ее черной икрой, зная, что у соседки нет аспирина для ребенка» до Беловежского предательства и опуститься до того, что во всем потакать «Семье», чтобы понять совершенно непостижимое – как русский народ терпел власть человека, не выходившего из запоя неделями и позорившего нас перед всем миром, – следует нам всем признаться в одном: многие в новой паршивой русской действительности согласны были терпеть любого маразматика, любую несправедливость, любой фарс с государственной властью, лишь бы был «гарант» того, что коммунизм не вернется никогда, и того, что все приобретенное в результате спекуляции или какой-то другой махинации, или наворованное, или отнятое у других останется моим, – и как можно дольше. Для роли такого «гаранта» никто лучше предателя не подойдет: предатель будет всегда бояться возмездия, и возврат к прошлому для него равносилен смерти.
