Ея Величество все свое сердце посвятила оному неоскудеемому и нетленемому сокровищу Богову, Ея душа уловленна есть красотою добродетели, которыя всю силу относит до общей пользы, общую пользу утверждает на благочестии, а все управляет к славе Божией. Украшает Ея Величество высокая Монаршая честь не иначе, разве поелику она есть возвышением Ея подданных. Не пленяет Ее сокровище богатств, разве поелику они суть средством ко удовольствованию бедности и заслуг. Ея Величество почитает тогда себя совершенно блаженною, когда с блаженством своим соединяет и благополучие наше [Платон 1990: 187].
Подобные проповеди можно трактовать как назидание царственных особ в добродетели и как призыв к поддержанию давнего сотрудничества между православной церковью и монархией. Совсем иной характер носила проповедь на праздник святых Петра и Павла, произнесенная перед Екатериной и Павлом в 1769 году. В ней Платон рассуждал о свободе и рабстве с христианской точки зрения. Он различает «свободность естественную» (независимость от других и самостоятельность в поступках), «свободность моральную» (независимость от власти страстей и пороков) и «свободность Евангельскую» (освобождение от наказания Божьего, но также склонность исполнять Божий закон по любви, а не из страха). По мысли Платона, «естественная» свобода, как ее обычно определяют, – не реальность, а иллюзия, поскольку со времен Адама каждый человек живет в обществе, а значит, в зависимости от других. «Благоучрежденное правление» требует от подданных повиновения закону; таким образом, «не в том бо состоит вольность, чтоб делать кому что угодно, но что с законом сходно… Таким образом свободный есть настоящий раб и невольник: а зависящий от правительства, когда кажется теряет свою свободность, но самою вещию тогдаж оную сохраняет». Платон здесь обосновывает «зависимость от правления мудраго, правосуднаго и человеколюбиваго», которое охраняет права, поощряет правду, борется с беззаконием, наказывает злоумышленников «с сожалением», обличает пороки и тем самым отвергает несправедливость, обман и лесть. При таком правительстве, по мнению Платона, для человечества вполне достижимо состояние «золотого века» [Платон 1990: 189–190].
«Моральную» свободу, по Платону, мы обретаем, когда следуем руководству разума и храним добродетель, ибо, поддаваясь страстям, мы становимся их «рабами». Платон защищает христианское положение о том, что служение Богу открывает путь к нравственной свободе. Таким образом, политическую и моральную свободу мы обретаем в повиновении закону, а не в противостоянии ему.
Свобода Евангельская у Платона – психологическая и духовная по существу. Ее признаки – свобода от страха и радость усыновления Богу. Такая свобода переживается в Церкви, в обществе святых. Важнейший довод Платона состоит в том, что все эти разновидности свободы – естественная, нравственная и евангельская – основаны на добродетели и потому неразделимы: «…лишась кто единой свободности, не возможно, чтоб и прочих вкупе не лишился» [Платон 1990: 192–193]. Из этой идеи следовало, что, отступив от справедливости и истины, правитель отнимает у подданных моральную и религиозную свободу, обрекая их на рабство страстям и страху. С другой стороны, когда люди отказываются повиноваться гражданскому или моральному закону, государство и церковь становятся несвободными, или деспотическими. Таким образом, мысль Платона о неразделимости свобод предвещает идею Достоевского о всеобщей ответственности. Конечно, Платон трактовал свою идею более узко: обращаясь к императрице, он сказал: «Ибо свободности, о коих мы разсуждали, и на коих основано истинное блаженство наше, сии свободности Твой самодержавный скипетр и хранит и утверждает. Твоим попечением правосудие торжествует, и неповинность под Твоею порфирою находит себе убежище» [Платон 1990: 193].
