Для наших целей эта проповедь важна по двум причинам. Во-первых, в ней Платон шире взглянул на проблему христианского правления, сосредоточив внимание на христианской добродетели любви или благодеянии как основе политической жизни. Обосновывая политику на любви, Платон преодолевает диалектическое противоречие между свободой и зависимостью, которое содержалось в проповеди 1769 года. Во-вторых, проповедь 1773 года намекала на то, что христианское государство не сможет устоять без отмены крепостного права: как возможно для закабаленных подданных «самолюбие» (или, лучше, «самоуважение»), которое так важно для Царства Божьего?
Проповедь Платона, произнесенная 15 сентября 1770 года на могиле Петра Великого в честь недавней победы русского флота над османским, может служить примером религиозного патриотизма. В проповеди Платон назвал Петра «Отцом Отечества нашего», сказав:
Ибо на что ни обратим взор свой, все Ему одолжено началом, все плод Его благоразумия и просвещения. Он ввел во Отечество наше художества и науки… Его геройский дух привел воинство в сие состояние, в котором мы его ныне видим и радуемся; в котором его ныне видит свет и удивляется. Его десница открыла нам сокровища земная, и нас обогатила. Его просвещению самая Церковь признает себя одолженною: ибо новое от него получила светило… Все что ни видим, что ни вообразим, Петр или изобрел, или утвердил, или основал, или к тому случай подал [Снегирев 1818, 2: 51 ].
Далее Платон заявляет, что «Петр воскрес, воскрес в Великой Преемнице своей, Екатерине Второй. Ибо не может живее изображен быть характер Петрова Божественного духа, как он сияет в Монархине нашей» [Снегирев 1818, 2: 52]. Затем Платон перечисляет триумфы «непобедимого воинства» российского, восхваляет героизм солдат и мощь флота, который в Средиземном море, «близ стен Константинопольских… Оттоманский флот до конца истребил». Заявив что «российския орлы… именем Твоим [Петра Великого] весь Восток наполняют», Платон намекнул, что завоевание Константинополя – лишь вопрос времени [Снегирев 1818, 2: 57].
«Слово над гробом Петра Великаго» – один из величайших памятников ораторского мастерства в России XVIII века. В проповеди сплавляются религиозный язык («Петр воскрес»), воинствующий патриотизм и политический расчет (Екатерина изображается не только истинной преемницей Петра, но и его «вторым воплощением»). История, что примечательно, используется в ней для объяснения российской экспансии. Платон был не первым из россиян, кто восхвалял реформы Петра и вспомнил о «ботике», с которого начался русский флот. Но сколько русских священнослужителей осмелились бы назвать Петра «истинным основателем» страны» или признать, что Петр принес в Церковь «просвещение»? Обожение Петра, а вслед за ним и Екатерины, возможно, и порождало в слушателях восторженный трепет, но при этом, как и в «Слове на погребение Петра Великого» Феофана Прокоповича, судьба Церкви привязывалась к личности государя. Два выдающихся русских иерарха произносили посвященные Петру цветистые фразы, впадая при этом в прискорбный цезаризм. Неужели Платон забыл, что Иисус, погибший от рук римских солдат, не был другом кесаря; что Он благословлял кротких и миротворцев, а не воинов; что в Нагорной проповеди Он говорил «не противься злому»?
Василий Зубов сетовал: «Платон… всегда компромиссен, уступчив по отношению к свету» [Зубов 2001: 98–99]. Христианство Платона – не трагическое христианство Распятия или Апокалипсиса, а спокойная, эпикурейская вера церковной элиты. По мнению Зубова, Платон поэтому был «прирожденным придворным проповедником», ибо «впитал весь дух придворного панегиризма и весь поверхностный мифологизм придворного стиля» [Зубов 2001: 96]. Риторика Платона была нарочито простой, но тем не менее искусственной. Он прекрасно оттенял Екатерину и замечательно вписывался в эпоху просвещенного абсолютизма [Зубов 2001: 96–97]. В своей критике Платона Зубов подчеркнул его сибаритство – черту, которую императрица вполне одобряла, но Платон, как и сама Екатерина, был многогранной личностью.
