В остальном проповедь Платона о свободе и рабстве была традиционной по содержанию. Отождествление свободы и добродетели, свободы и следования закону можно найти у Платона и Аристотеля, у римских стоиков, практически у всех христианских мыслителей и у большинства просвещенных современников Платона. В конце 1760-х годов его изложение христианского понимания свободы, вероятно, было воспринято как запоздалая попытка поучаствовать в публичной дискуссии о свободе, начатой самой Екатериной в «Наказе». В отношении «естественной свободы» ни Платон, ни Екатерина не разработали детальной концепции. Екатерина воздержалась от определения этого понятия, чтобы ее не обвинили в том, что правительство под ее руководством его нарушает. Платон дал определение, но затем заявил, что естественная свобода – «иллюзия». И императрица, и церковный иерарх поспешили перейти от рассмотрения естественной свободы к родственному понятию общественной, или политической свободы. С этой темой им было удобнее работать, потому что можно было сразу же обсудить зависимость граждан от государства или повиновение ему. Стоит также отметить, что платоновское определение «естественной свободы» в проповеди 1769 года (свобода как самовластие) неявно отходит от его трактовки понятия «врожденного» или «естественного закона» в «Православном учении». В последнем он утверждает, что в естественном состоянии люди уже являются нравственными существами, у которых закон Божий «написан на сердце». Изменчивость понятийного словаря Платона указывает на то, что он не был систематическим мыслителем.
Мысль Платона о том, что подлинную свободу можно обрести в подчинении закону и Богу, согласовывалась с идеей Екатерины о свободе в обществе как о подчинении совести в рамках позитивного права. Выступая за «правление мудрое, правосудное и человеколюбивое», Платон также в целом был согласен с представлениями Екатерины о просвещенном полицейском государстве. Однако рассуждения Платона о неразделимости свобод и значимость свободы от страха в его концепции отличали ее от дирижистского подхода Екатерины. Императрица требовала, чтобы граждане «боялись закона», Платон же хотел избавить их от страха, предлагая усвоить как правовые, так и моральные нормы: вряд ли можно «бояться» закона, если он становится внутренним императивом.
Надеялся ли Платон на отмену крепостного права? Казалось бы, на это указывает проповедь 1769 года, если читать ее в контексте «Православного учения», но не вполне однозначно. Платон был сторонником принципа социальной иерархии и подчинения закону. Он также, казалось, разделял неочевидное представление о том, что зависимый человек на самом деле «свободен». Но, с другой стороны, Платон призывал к тому, чтобы правительство было гуманным, чтобы в Церкви были отношения как в семье, чтобы граждане составляли действительную общность. В «Православном учении» он обрушился с критикой на господ, которые чрезмерно обременяли слуг. Порицая продажных судей как «несносных человекоубийц», он бьет в самое сердце российской правовой системы, обслуживающей интересы знати. Обличая господ, которые «насильно кабалят» свободных людей, он по меньшей мере осуждает рабство с нравственной точки зрения, но также выносит ретроспективный приговор русским царям, которые вынуждали свободных христиан к закабалению.
Значительный интерес в этой связи представляет проповедь Платона, произнесенная при дворе 29 июня 1773 года, в праздник святых Петра и Павла. На сей раз Платон избрал темой отрывок из Евангелия от Иоанна (Ин. 21: 1–17), где Иисус спрашивает апостолов, любят ли они Его. Как считает Элиза Виртшафтер, Платон, толкуя этот отрывок, «ассоциирует любовь апостолов к Христу с основами хорошего правления и справедливой власти. Призванный управлять должен любить и того, кто наделяет его властью, и людей, вверенных его попечению… Любовь – основа справедливой власти и добровольного послушания» [Wirtschafter 2011: 337]. По мнению Виртшафтер, платоновская трактовка любви как компонента праведной власти сходна с предшествующими рассуждениями православных мыслителей на эту тему. Толкование Платона отличается тем, что он развил концепцию самолюбия как добродетели, к которой следует стремиться. Виртшафтер считает, что определение «самолюбия» у Платона философски созвучно современным терминам «самооценка» и «самоуважение» [Wirtschafter 2011: 338–339]. Это интересное предположение, но более значима здесь мысль Платона о том, что без самоуважения недостижимо человеческое достоинство: чтобы увидеть образ и подобие Бога в других, мы должны сначала увидеть их в себе. Платон завершает проповедь, обратившись к метафорам доброго пастыря, который любит овец, и стада, которое следует за пастырем. Таким образом, Платон напомнил Павлу, что земная власть должна подражать божественной власти, подобно тому как земной царь в любви склоняется перед «Царем царствующих» [Wirtschafter 2011: 339].
