В 1776 году отношения Платона с Екатериной стали заметно прохладнее, чем прежде. Императрица больше не доверяла ему защиту своих интересов. Историк К. А. Папмел объясняет эту перемену «очевидным сближением» Платона с партией великого князя Павла [Papmehl 1983: 32–33], а также разочарованием, которое Платон испытал в Святейшем Синоде. В автобиографии Платон пишет, что тяготился «присутствием в Синоде, по течению дел, с его мыслями и началами несходному». Он жалуется, что «надлежало ему дела производить не одному, но с другими [членами Синода], коих виды и начала были иные и небезпристрастные» [Снегирев 1890, 2: 232]. Как пишет Папмел, в Синоде Платон был вынужден «подписывать акты, с которыми он не был согласен и которым пытался не дать хода» [Papmehl 1983: 33–34]. В конце концов, в 1782 году Платон получил разрешение покинуть Синод.
В 1785 году Платона вовлекли в расследование деятельности Николая Новикова и московских масонов. Ему было поручено, во-первых, проверить московские частные школы, которым оказывали поддержку масоны, выяснить, используются ли в них «недозволенные» учебники, есть ли нелояльные к власти учителя; во-вторых, проверить книги, которые издавал Новиков, и установить, соответствуют ли его взгляды христианскому учению. Екатерина привлекла Платона, чтобы устрашить Новикова, но также пыталась припугнуть и самого Платона, который опубликовал в издательстве Новикова томик своих проповедей [Papmehl 1983: 46–47]. Екатерина также потребовала, чтобы Платон объяснил свое распоряжение об отмене ранних литургий в Москве[63]. По этому поводу Платон писал своему другу архиепископу Амвросию (Подобедову): «Что выйдет, не знаю; но лучшего не жду. Так-то благоугодно Богу быть нам волнуемым напастей бурею. Ждем погоды, но непогода усиливается» [Платон 1990: 80]. Во время этого кризиса, инспирированного Екатериной, Платон действовал умело и независимо. Он рекомендовал изъять из продажи шесть книг типографии Новикова, просил православных семинаристов не жить у Новикова и не принимать у него стипендию [Платон 1990: 80]. Между тем Екатерине он передал, что «нашел его [Новикова] таким христианином, каких бы желал он, чтоб было больше» [Снегирев 1890, 1: 119]. Платон, вероятно, понимал, что благоприятный отзыв о Новикове грозит арестом ему самому.
В 1787 году, когда Москву посетил венесуэльский герой Франсиско де Миранда, Платон рассказал ему, что его не устраивают деспотические российские законы, а обращение с крепостными приводит в ужас [Papmehl 1983: 47]. Миранда рассказывает, что «застал его в саду как истинного философа… inter silvas. Мы рассуждали о политике и философствовали с той свободой, какая встречается лишь среди просвещенных и добродетельных людей. “Ее министры, – говорил он мне, имея в виду императрицу, – обманывают ее, а она, в свою очередь, обманывает их всех”». Платон сообщил, что Синод увеличил число монахов в империи с 2000 до 3600, упомянул о секуляризации монастырей, не комментируя этого решения. «Правительство намеревалось реформировать 25 монастырей, – рассказывал он Миранде, – с тем, чтобы они существовали за счет собственного хозяйства, не получая от казны ни гроша и не принося никакого дохода… Мы долго гуляли с ним вдвоем, и под конец он заявил, что терпимость должна быть абсолютной, ибо как можно разрешать критиковать все догматы, но в то же время запрещать осуждать указы и угрожать тому, кто осмелится это сделать?» Платон и Миранда продолжили беседу обсуждением греческих и римских историков и ораторов (Демосфена, Цицерона, Плиния Младшего). Платон показал Миранде резное Распятие с фигурой молящегося монаха [Миранда 2000: 45–46].
27 мая Миранда посетил Платона во второй раз, вновь «inter silvas». По рассказу Миранды, Платон «…признался, что крайне тяготится своим положением и что его весьма удручает деспотизм в стране. Будь его воля, он отказался бы от первого». Он добавил, что «крепостные не имеют возможности пожаловаться на своего хозяина, тогда как закон разрешает последнему прибегать в крайних случаях к наказанию кнутом и вершить суд безо всякого расследования. Несчастный народ». Платон также рассказал несколько историй из жизни двора, точно передав характер князя Потемкина «с его пристрастием к крайностям… от величайшего высокомерия до совершенной уступчивости» [Миранда 2000: 53–54].
