– Вы из Ростова? Действительно из Ростова, который на Дону? Мне приходилось путешествовать в ваших… как это по-русски… краях! Тогда имею честь пригласить вас к себе домой, мне хотелось бы кое-что понять!
Очень научная конференция проходила в Мюнхене, но из всех углов неслась русская речь, в которой преобладало слово «дискурс». Душа и предводитель конференции, профессор Вольф, был бескорыстно влюблен в русскую словесность, обожал формалистов, о которых написал монографию, и структуралистов, с которыми дружил. Боготворил Лотмана, который, как выяснилось, сиживал на том же диване, на который был усажен и я в кабинете Вольфа, представлявшем собой сплошной книжный шкаф. На центральных полках красовался полный комплект «Трудов по знаковым системам» Тартусского государственного университета.
– Мы с Эллочкой (жена профессора была из третьей волны русской эмиграции) путешествовали по ее родным местам. Там был этот городок – Starocherkasskaya – меня напоили и, кажется, хотели побить. Вы можете объяснить? Да, кстати, угощайтесь. Пожалюста.
Под бокал розового брюта, сопровождаемого крошечными, на один укус, бутербродами с нежнейшим подкопченным угрем, слабосоленой семгой, икрой и сырами «Брилья-Саварен» и «Сент-Андре», Вольф поведал мне историю своих приключений.
Теплоход, набитый немецкими туристами, влекомыми на просторы Волги и Дона частично любопытством, частично – комплексом вины, причалил к пристани в Старочеркасской. Тут же он был взят на абордаж местной принимающей стороной, и интеллигентные тевтонцы оказались вовлечены в показательно-костюмированное представление под названием «посвящение в казаки». Вольфу лихо поднесли на конце казачьей шашки стопку водки под закуску в виде песни, исполненной фигуристыми девицами a capella. После второй на него натянули бурку и папаху, после третьей «khorunzhiy» огрел его плеткой по плечам. Что, собственно, и ознаменовало переход лютеранского слависта в славное казачье сословие. Закуска при этом не менялась. Далее пошли пляски и хоровод, но был ли он настоящий или только в глазах профессора, Вольф не мог поручиться достоверно. Смысл произошедшего долгие годы оставался для него неясен.
Как всегда, выручил Лотман. Прибегнув к его теории, я пояснил, что шашка является знаковой аллегорией, как бы прорубающей путь к подлинной свободе, удары плеткой символизируют муки перехода к ней, а рюмки… Рюмки просто ускоряют этот процесс. Высвобождая при помощи горячительного бессознательное, человек становится свободным. Вольф просиял, мы выпили за семиотику и перешли к суфле из креветок и гребешков, которое Эллочка подала на специально подогретых тарелках.
С течением времени я только укрепляюсь в своей трактовке события, перевернувшего жизнь вежливого профессора. Что есть Старочеркасская, как не символ свободы? Конечно, мы едем сюда, чтобы в первую очередь полюбоваться на позолоченный резной пятиярусный иконостас ручной работы, украшающий Войсковой Воскресенский собор. Его закладные камни положены и залиты руками государя Петра I, а на металлических плитах пола совершали молитвы российские императоры и великие князья. Но рядом, у входа на колокольню, под открытым небом стоят увезенные еще в 1642 году створки крепостных ворот Азова и городские торговые весы – как напоминание о времени, когда «не государьским повелением», а «своею волею» казаки захватывали целые города. Это «своеволие» – разве не синоним свободы?
И сохранившийся в центре станицы дом атамана Кондратия Булавина, восставшего в начале XVIII века против «утеснений» старинных казачьих привилегий, – не напоминание ли о том, что иногда свобода оказывается выше и дороже самой жизни? И разве само место, долгое время неудобное для жизни, но огражденное водой от посягательств остального мира – не лучшая ли иллюстрация к сочетанию «островок свободы»?
Приезжая в Старочеркасскую, я больше всего люблю заходить на подворье атаманов Ефремовых, в их дворец. Там, несмотря на динамичную экспозицию, неизменными остаются не улавливаемые сразу детали, очерчивающие нашу самобытность и культурное превосходство. Вот, например, старинные кофейники! Пока Петр I насильно прививал остальной России европейские порядки и заставлял на ассамблеях пить нелюбимый боярами горький напиток, донские каза
