Законодержец прикрыл глаза, его дыхание стало медленным и глубоким, словно он готовился к погружению в бездонное море. Елена, следуя его примеру, сосредоточилась на своих воспоминаниях, на событиях, предшествующих тем дням, что стали угрозой для короны. Она старалась, чтобы законодержец не увидел ни её ордена, ни подземелья, ни кристалла. Валий видел обрывки, как будто кто-то разорвал полотно её памяти на множество фрагментов. Вспышки лиц, голоса, движения. Елена сознательно старалась избегать моментов, связанных с магией, но даже то, что она позволила ему увидеть, было насыщено тревогой и скрытой болью.
Вот перед ними мелькнула сцена пира: переливающиеся огни факелов, золото царского убранства и торжественный звон кубков. Царь Эгрон произносил речь, в которой с трудом скрывал надменность, а Елена, стоя в стороне, наблюдала за помещиками, пытаясь разгадать их намерения.
Но затем что-то изменилось. Поток воспоминаний внезапно сорвался с заданного курса, будто неведомая сила вмешалась в действо.
«Молчите, чтобы Вы ни увидели» — пронесся и отозвался эхом в ее голове голос Верховного законодержца.
Перед глазами помещицы пронеслась вспышка и оказался тронный зал, но не нынешний, а более древний, убранный в серебро и тёмно-синий бархат. Стены украшали фрески с изображением легендарных битв во время Великой войны, а на троне восседал царь Ланн, отец Эгрона. Такой, каким она его запомнила — крупный, со светлыми волосами и глубокими зелеными глазами. Но лицо его выглядело удрученным.
Елена видела его глазами Законодержца. Ланн говорил, его голос был твёрдым, но в нём звучало сожаление:
— Принести первенца в жертву… Это безумие.
Елена опустила голову вниз и вместо своего платья увидела низ мантии Законодержца. Она чувствовала всё, что было внутри Валия. Мужчина был молчалив, но внутри него разразилась настоящая борьба.
— Это не безумие, государь, — наконец, с ее губ сорвался голос, принадлежавший Законодержцу. — Это древний закон, который скрепляет власть царской крови. Вы обретете могущество над существами, которые будут беспрекословно вам подчиняться и сделают всё, чего вы только пожелаете. Без жертвы Ваш трон будет шатким, а враги растопчут наследие предков. Вся Ваша династия следовала ему. Настал и Ваш черед.
Ланн резко поднял на него свой взгляд. Глаза царя блестели яростью.
— Нет. Я не сделаю этого. Ты бы отдал собственное дитя Валий? Пожертвовал бы им ради славы? Ради могущества? Разве это правильно? Разве оно стоит того?
Внутри Законодержца все клокотало. У него и самого были дети. И когда-то, давным-давно, он горячо любил их. Но за годы служения Короне, Валий наблюдал слишком много детских смертей. Царевны и царевичи, родившиеся первыми, погибали от рук собственных отцов, на алтаре в одном из залов подземелий. И всякий раз, как прямо на его глазах с крошечных губ исходил последний вздох, Закондержец не мог себе простить этого. Когда прямиком из тьмы вырывались страшные чудища и, беззвучно хохоча, забирали обескровленные тельца обратно в свои тени, а на безымянном пальце Царей появлялись сотканные из тьмы кольца, он лишь стоял и смотрел на это. И вскоре спрятал свою горечь и вину перед первенцами Царей за щитами хладнокровия и практичности.
Лишь когда перед ним предстал Ланн, только что взошедший на престол и воспротивившийся воле древнего закона, Валий, наконец, вспомнил о том, что когда-то позабыл. Что жизнь бесценна. И любые сокровища мира, любая власть не восполнит её. Даже над столь страшными существами, сотканными из тьмы и ужаса.
— Нет. Я бы не принес собственное дитя в жертву, Государь, — сдавленно проговорил Валий. Княгиня чувствовала, как в его горле застрял болезненный ком.
Ланн встал с трона, сделал шаг к Законодержецу и, понизив голос, добавил:
— Унеси младенца. Спрячь подальше от этих стен. Пусть живёт. Но эта тайна должна быть погребена глубже, чем любые могилы.
Елена почувствовала резкий толчок, словно её выдернули из этого воспоминания. Теперь она видела не тронный зал, а себя — точнее, Законодержца. Он молча двигался среди теней узких улочек Капитолия в свете Фатты и Месяца неся в руках корзину. Тёплый мех покрывал её содержимое, и изнутри доносилось тихое посапывание.
Елена ощутила, как её сердце забилось сильнее. Она знала, чей это ребёнок, и ощущала тепло, исходящее от корзины, и неведомую ответственность.
— Я слишком долго молча наблюдал за тем, как гибли царские дети… Столько крови на моих руках. Пускай я не искуплю своей вины перед царевнами и царевичами, но это дитя будет жить… — прошептал голос, доносящийся из воспоминания.
Перед глазами Елены разлился густой свет, как будто багровое зарево заходящего солнца на мгновение окутало её, и затем всё резко сменилось. Она оказалась в другом месте, на лесной опушке. Вдалеке виднелись башни Чёрного замка. Теперь перед ней стояли два мужчины, чьи лица были словно вырезаны из воспоминаний чужого прошлого, но в то же время невыносимо знакомы для неё.