Вопрос был тихим, но весомым, как гром, который ещё не прорвался через туман. Весь воздух вокруг, казалось, замер, напряжённо ожидая ответа. В тишине звучали только далёкие звуки шороха и шепот ветра, но они не могли затмить тот гнетущий момент, когда жизнь была решена в одной судьбе.
Елена медленно повернулась к Софии, её взгляд был пуст и холоден, но в самой душе княгини что-то заволновалось. Это чувство было неясным, как если бы откуда-то из глубины души в неё вернулась частичка того, что она утратила. Но внутренний голос, как ядовитая змея, вновь заговорил в её голове:
«Она опасна. Очень опасна. От неё надо избавиться.»
Елена ощущала этот голос не только в голове, но и в своём теле, которое начинало сжиматься от страха, словно магия, вокруг которой все происходило, затягивала её.
— Уверена, — прошептала она, но слова её звучали не её голосом, словно они принадлежали кому-то другому, чужому и страшному. Сухой и лишённый эмоций, этот ответ был как приговор, который вырвался из её сердца, хотя сама княгиня сомневалась в том, что это решение действительно правильное.
Тишина вокруг стала такой глухой, что каждый её шаг, каждое движение казались невозможными. И словно в ответ на её слова, туман, что окружал их, разорвался резким и болезненным эхом.
Тяжелая тишина витала в воздухе. Словно сама земля остановила дыхание. В её обстановке, среди ожидания, в голосе Бороса звучала твердость, как если бы каждое слово было сродни куску монолита. Его глаза, скрытые за тенью, были устремлены к земле, но в его взгляде читалась неотвратимость происходящего, его руки, сжимающиеся в кулаки, ощущали всю весомость судьбы, которая предстала перед ним.
— Будут ли слова, прежде чем мы начнем? — произнес он со вздохом, словно его голос был из другого, далёкого мира.
Елена, стоявшая рядом, коротко покачала головой. В её груди не было ни боли, ни облегчения. Там была только холодная, пустая невесомость, растущая с каждым мгновением. Внутри неё бушевали противоречия. Одна часть её души кричала, что это всё — ошибка, что она не должна этого делать, что она разрушает всё, во что верила, а другая, жестокая половина, молча наблюдала, как её решения становятся решающими. Она ощущала себя чуждой себе, невидимой, как тень, которая затмевает всё.
Арис, стоявший неподалёку, тоже молчал. Его лицо было серым, как туман, он не мог поднять взгляд, его глаза были прикованы к земле, как если бы он искал в ней убежище. Но сердце его было переполнено тошнотворным ощущением, как если бы он принял неизбежное наказание за свою слабость. Он не хотел этого, но чувствовал, что должен быть здесь, рядом, наблюдать, молчать и терпеть.
Борос сделал глубокий вдох и поднял руку, чтобы отдать знак. Но его движение остановил тихий, прерывистый голос Софии. Этот голос, полный слабости и отчаяния, полетел в воздух, сотрясая всё вокруг:
— Я люблю вас, — её слова были полны дрожи, и она посмотрела сначала на Елену, а затем на Ариса. — Я знаю, что не должна этого говорить, но… Я люблю вас, Ваше высочество. Вы стали для меня семьей. И тебя, мой милый Арис… Я тоже очень люблю. Не вини себя, свет мой. Прошу тебя, не вини.
Слова её вонзились в сердце зодчего, как кинжал. Он был не готов к этому признанию, и оно опустошило его, пройдя сквозь нутро и не оставив ни малейшего шанса для защиты. Он медленно поднял взгляд, его глаза, полные боли и недоумения, встретились с её глазами. В этот момент он был ошеломлён тем, как нежно и открыто она смотрела на него. Он видел в её глазах всё, что он пытался скрыть от себя. Вся та привязанность, которую он пытался игнорировать.
Арис почувствовал, как внутри его рушится всё, что он знал, как переживание, что так долго клокотало в его груди, теперь стало бурей, терзающей его душу. Он пытался убедить себя, что это правильно, что он не может позволить себе слабость, что она была с Севера и её присутствие рядом с кристаллом было угрозой для всех. Но когда она сказала те слова, когда её глаза наполнились таким глубоким сожалением, он почувствовал, как его внутренний мир распадается.
— В таком случае… Будь благословенна, дитя. Пускай твоя смерть будет легкой, — прохрипел Борос, и его морщинистые пальцы поднимались, рассекая воздух, словно последним, мощным ударом. Из его ладони посыпались огненные искры, огонь их был холоден и ярок одновременно, как напоминание о тех огнях, которые поглощают всё, что слишком долго горело.
Огненные искры падали на солому, заполняя воздух дымом, который моментально стал гуще, тяжёлым и тяжким. Вокруг всё поглотил этот дым, словно сам воздух стал живой, плотный, и тяжелый от последствий того, что уже происходило.