Пламя ласкало солому, как бы пробуя на вкус, а затем, в тот момент, когда оно достигло щиколоток Софии, воздух наполнился резким запахом жареной плоти. Но, вопреки всему, не было ни крика, ни стенаний, только молчание, невыносимо тянущееся, как сама тишина перед бурей. София стояла, как будто окаменевшая, не дернувшись, не двигаясь. Она смотрела на своих палачей, на тех, кто её привел сюда. В её глазах не было ни боли, ни страха — лишь пустота. Елена, стоявшая рядом, почувствовала, как тяжело сжимается её грудь, и её взгляд опустился на тело девы.
Пламя поднималось всё выше, по кукольной фигурке Софии, обвивая её скромное синее платье. Ползло по подолу, словно медленно съедая её. Сердце Елены сжалось, и глаза застлала пленительная, почти болезненная тяжесть. Внутри всё как будто взорвалось, заклокотало, как в ушедшие тёмные ночи, когда она впервые почувствовала себя такой бессильной, беспомощной. У неё не было сил оторвать взгляд. Она хотела остановить огонь, вырвать Софию из огненной хватки, но что-то невидимое сковывало её тело. Казалось, она была прикована к земле, её ноги не могли двинуться, руки замерли в воздухе, сжимающиеся в бессильной агонии.
Громкий треск, как от лопающихся костей, пронзил воздух. Елена вздрогнула, её сердце едва не остановилось, но она не отвела взгляда. Слёзы тихо катились по её щекам, блестя в свете пламени. Каждая капля была тяжела, как груз, давящий на грудь. Она пыталась понять, что происходит с ней, пыталась отыскать в себе силы для действий, но у неё не было ничего. Всё внутри неё было наполнено дикой яростью, беспокойством, сожалением, а её тело было неподвластно её желаниям.
Пламя охватывало фигуру Софии. И одному Отцу и Матери было известно, почему ведающая еще не завопила от боли и ужаса. Огонь шел вверх, поглощая её, как страшный безмолвный хищник, и тело девы становилось всё менее и менее осязаемым, пока не растворилось в языках пламени. Елена почувствовала, как её душа, лишённая воли, тихо сдавалась, но ей не удавалось оторвать взгляд от того, что происходило. Пламя забирало её. Оно поглощало её не только физически, но и ментально. И помещица была бессильна перед этим.
Арис стоял на краю ущелья, его фигура темной тенью вырисовывалась на фоне пылающего огня. Огненные языки катались по телу Софии, как стремительный поток, превращая ее в тени и пепел. Пламя тянуло к себе, оставляя за собой только зловещую тишину. И лишь одним Отцу и Матери было известно, почему ведающая не кричала, не изошлась на истошные крики, пока пламя поглощало её плоть.
Он не мог отвести взгляда от этого ужасающего, почти сакрального зрелища. Мужчина не был бы зодчим, если бы не умел отличать это чувство — жгучее внутреннее разочарование. Он почувствовал, как его душа наполнилась чем-то темным и холодным. Арис не ощущал гордости за то, что привел в действие все происходившее, не мог испытывать облегчения за то, что всё наконец-то решилось. Он видел её тело в огне, видел её взгляд. В одночасье, София перестала быть его врагом. Она стала просто женщиной, которую он любил.
На его лице отразилась вся его душевная борьба — нерешительность, тоска и болезненное сожаление. Взгляд мужчины потемнел, как будто тот в последний раз видел всё, что происходило, сквозь завесу сомнений. Зодчий был на грани, между чувством долга и личной привязанностью. Арис так отчаянно хотел верить, что София была искренней, что её предательство было только ложным взглядом или его непониманием. Но это знание, что он ошибся, что его любовь не была безответной, сжигало его изнутри. И чувства, что переполняли его, были нестерпимы. Но мужчина знал — все решено, и не было пути назад.
Его сердце, словно сплошной камень, разрывалось на части. Это был не просто сжирающий все внутренности стыд за ошибку, а болезненная воля, которую он должен был осуществить. Арис чувствовал, как его собственная душа разрывается на два противоположных пути: один, который тянул его к ней, и другой, который обвивал его смертью и долгом.
Глядя на обжигающее пламя, которое поглощало Софию, Арис почувствовал, как внутри его что-то ломалось. Пламя не только поглощало её, оно поглощало и его самого. Взгляд застыл, словно зодчий сам оказался в том огне, лишённый возможности вернуться. В его груди горела тяжёлая тоска, оставившая после себя глубокую рану. Этот момент был концом. Концом любви, надежд и веры.
Арис никогда не говорил ей, как сильно он её любил. Не успел. И теперь, когда её жизнь уходила в пламени, он снова ощущал, как невидимая стена между ними становилась прочнее, и в его душе не оставалось места для ничего, кроме пустоты и горечи.