Его лицо, покрытое щетиной, было таким знакомым, что грудь Елены сжалась от переполнявших её чувств. Казалось, в каждой черте лица отражалась его борьба, боль, которую он нёс на своих плечах. Она не могла пошевелиться, её ноги словно приросли к земле, а душа кричала, не веря собственным глазам.
— Это… — её голос сорвался, едва вырвавшись из сдавленного горла. — Этого не может быть…
Слова застряли где-то глубоко внутри. Губы шевелились, но ничего больше не прозвучало. Слёзы сами покатились по её щекам, горячие, обжигающие. Она чувствовала, как весь её мир рушился и возрождался вновь, как обрушенная стена, что заново выстраивалась камень за камнем. Гермес. Тот, кого она потеряла. Тот, кого она считала мёртвым.
Шепчущий ничего не сказал. Он не пытался оправдаться или что-то объяснить. Он просто двинулся вперёд, его шаги были быстрыми и уверенными, как у человека, который долго шёл к цели и наконец добрался. Он приблизился к ней, и, не сказав ни слова, крепко обнял её. Елена ощутила, как его руки обвили её, сильные, настоящие. Тепло его тела, этот едва ощутимый запах лавра и железа, который был таким знакомым… Она жадно зарылась лицом в его плечо, её пальцы вцепились в ткань его плаща, словно боялись отпустить и потерять его вновь.
— Ты жив… — прошептала она, голос её дрожал, словно надломленная струна. — Ты жив.
Её слёзы текли свободно, безудержно, смывая накопившуюся боль, страхи, сожаления. Елена не пыталась их скрыть. В этот момент она была не княгиней, властительницей земель, а простой женщиной, которая вновь нашла того, кого любила всем сердцем. Гермес склонился к её уху, и его голос, низкий, тёплый, хрипловатый, проник прямо в её душу.
— Я никогда не переставал думать о тебе, — сказал он, и в его словах звучало столько искренности, что Елена, уже не сдерживаясь, заплакала ещё сильнее.
Княгиня медленно и нехотя отстранилась от Гермеса, её взгляд блуждал по его лицу, боясь оторваться, будто он мог исчезнуть, если она перестанет на него смотреть. Но её внимание вдруг привлекло движение позади. Она подняла глаза, и мир вокруг, казалось, замер.
Позади шепчущего стояли две фигуры. Первая — высокая женщина с осанкой, полной достоинства. Светлые волосы Рейны, заплетённые в сложную косу, отливали золотом, несмотря на мрачный фон. На ней был кожаный доспех, плотно облегающий фигуру, с тёмно-зелёной туникой из плотной ткани, спускавшейся до колен. На плечах лежал меховой плащ, сшитый из шкуры белого волка, застёгнутый на массивную пряжку в форме звезды. Её зелёные глаза, похожие на глаза Елены, светились мягкостью, но в глубине их читалась стальная решимость.
Рядом с ней стоял Харон, постаревший, но всё ещё внушительный. Его светлые волосы были небрежно уложены, а лицо, покрытое шрамами, напоминало карту прожитой войны. На нём был кожаный жилет с нашитыми металлическими пластинами, которые не стесняли движений, а под ним туника цвета песка. Его пояс был усыпан множеством ножен с кинжалами и мелких подсумков. На ногах — удобные сапоги, укреплённые кожей и металлическими вставками. Харон казался воплощением выживания и силы, словно за эти годы он превратился в нечто большее.
Оба выглядели как воины, проведшие долгие годы в дороге. Их одежда говорила о кочевой жизни — крепкие ткани, лёгкая броня, меха для тепла и кожи для защиты от ветра и острых когтей местных тварей.
— Матушка… — прошептала она, едва справляясь с дрожью в голосе. Это слово вырвалось из её груди, как стон, как заклинание, которое она боялась произнести, но не могла удержать.
Княгиня почувствовала, как её колени ослабли, и едва не рухнула на землю, но крепко вцепилась в плечо Гермеса, чтобы удержаться. Её мать была здесь. Живая. Реальная.
Рейна сделала шаг вперёд, её движения были лёгкими, грациозными, словно она плыла по земле. Её лицо светилось мягким светом, который казался неестественным, но каким-то образом тёплым и утешающим. Она протянула руку к Елене, её ладонь была нежной, но в этом жесте читалась сила, словно она несла в себе уверенность и любовь, способные выстоять перед самой смертью.
— Ты стала такой сильной, моя девочка, — произнесла Рейна, её голос звучал, как песнь ветра над тихими холмами. В нём была любовь, гордость и непоколебимая уверенность. — Я знала, что ты найдёшь мои подсказки.
Елена не могла говорить. Она смотрела на мать, словно боялась, что одно слово, одно неверное движение, и эта встреча окажется сном, жестокой шуткой её сознания. Слёзы ручьями стекали по её щекам, но она даже не пыталась их вытереть. Она почувствовала, как внутри что-то раскололось, уступая место новой волне чувств — надежде, теплу, которое она так давно потеряла.
— Матушка… — снова прошептала она, шагнув вперёд, как ребёнок, стремящийся к защите и утешению.
— Я здесь, моя девочка. Больше я тебя не оставлю, — прошептала Рейна, её голос прозвучал мягко, но в нём ощущалась стальная уверенность.