Князь внезапно рванул вперёд, его клинок взмыл в воздухе и с громким хрустом прорезал чёрную ткань рубашки противника. Взгляд Еферия на миг озарился удовлетворением. Шепчущий, стиснув зубы, издал низкий, глухой рёв боли. Он сделал несколько шагов назад, схватившись за правое плечо, и кровь начала медленно стекать. Тонкие нити алого цвета, как живые, пробивались сквозь пальцы, оставляя следы на ткани.
Помещик взглянул на это с холодной усмешкой, его губы растянулись в торжествующем выражении. Он гордился собой, восхищался точностью удара, которым он пронзил своего врага, и этим мимолётным успехом, что давал ему ощущение превосходства.
Но его оппонент, несмотря на все ужасы боли и усталости, продолжал бороться, словно сама жизнь взывала к нему через каждый удар, через каждую рану. В его глазах было что-то неумолимое, словно каждое пятно крови, расползавшееся по его телу, становилось топливом для нового огня в его груди. Его борьба была не просто физическим актом. Это была месть. Акт освобождения. Столько долгих лет он не мог этого сделать. И, наконец, его время пришло. Шепчущий бился не только за себя, но и за Елену. За те мгновения, когда её сердце разбивалось, а она оставалась одна, без защиты, без поддержки того, кто должен был быть с нею рядом.
Каждое движение Гермеса было как удар судьбы. Он ощущал в себе праведный гнев, который горел пламенем, сжигая в себе каждое воспоминание о её боли, о каждом предательском взгляде Еферия, о каждом слове, что причиняло ей страдания. Он помнил, как глаза помещицы искали князя в толпе, но он отвергал её, как если бы она не была важна. В её слезах, что так часто скрывались в ночи первых лет брачного союза, скрывался каждый порыв холодного безразличия, который она переживала в одиночестве.
Гермес сражался за эти моменты, когда она ощущала себя беспомощной. Его удары были наполнены тяжёлым грузом правосудия и решимости. Он бился не только с самим князем, но и с каждым его словом, с каждым поступком, что унижал её, с каждым смехом, который звучал над её слезами. В его движениях было всё: ярость от тех ночей, когда она просыпалась от кошмаров, оставаясь без его поддержки; боль утраты мертворождённых детей, которую она переносила в одиночестве.
Всякий удар был как нанесённый ответ за её страдания, как мгновение, в котором он отыгрывался за все те тяжёлые моменты, что Еферий даровал своей сурпуге. Меч Гермеса был не просто оружием — он был её защитой, её надеждой, воплощением правосудия, что неумолимо настигло виновного.
И вот, рванувшись вперёд, Гермес атаковал снова — его удары были быстры и смертоносны, каждый из них точен, как выстрел. Острие его меча срезало воздух, и Еферий был вынужден выставить клинок, чтобы защититься.
Но каждый блок давался ему с трудом. Его рука, ещё недавно уверенно сжимавшая меч, теперь начинала дрожать от напряжения. Лезвие скрежетало, стонало, как будто само чувствовало вес борьбы, и князь осознал, что каждое движение теперь отдавалось в его теле, как отклик на смертельную угрозу. Силы оставляли его, но дух всё ещё горел, всё ещё пытался удержать борьбу под контролем. Он начал отступать в сторону главных ворот, с каждым шагом двигаясь всё дальше. Его лицо и тело отражали растерянность, которая быстро превращалась в ярость. Он не ожидал, что кто-то осмелится нарушить его безраздельное правление.
Солдаты-кочевники, стоявшие прямо перед ними и преграждавшие путь к лестнице, расступились, не вмешиваясь в схватку, но их взгляды следили за каждым движением с готовностью прийти на помощь в любой момент, как хищники, ожидающие, когда им будет позволено ринуться в бой.
Гермес не давая Еферию времени на восстановление позиций, резко сместил угол атаки, его клинок описал дугу, и, подобно льву, рванулся в сторону противника. Удар был настолько мощным, что князь отлетел назад и, как скомканный свиток, скатился по парадным ступеням. Помещик едва успел удержаться, когда его тело взмыло в воздух, а затем, ударившись о камень, он оказался внизу, прямо у ступеней. Его лицо было изрезано глубокими порезами, кровь медленно сочилась по щекам, а губа, разорванная, оставила красные следы на его плотно стиснутых зубах.
В этот момент небо стремительно затянулось тяжёлыми тучами, и, словно по чьему-то зловещему приказу, холодный порыв ветра прорезал пространство, ворвавшись в зал с такой силой, что казалось, вся природа в этот момент затаила дыхание. Снежинки, как маленькие сверкающие феи, начали танцевать в воздухе, пронизанные ледяной свежестью. Они кружились и медленно, как забытые воспоминания, падали на землю, устилая её белоснежным покрывалом, которое скрывало не только зелёную траву, но и мокрые следы битвы, оставшиеся после жестокой схватки.
Прямо на это покрывало с губ помещика упали три тяжёлые капли крови, глухо стукнувшие о землю, прежде чем раствориться в снегу.
— Чужеяд курощупый, — прошипел Гермес, его голос был полон ярости, как раскалённое железо. В его синих глазах блеснули молнии, сверкавшие злобой, которая вот-вот сорвётся с места, вспыхнув в решающем ударе.