Заснеженные просторы вдруг озарились ярким, слепящим светом, и перед глазами Елены снова распахнулась знакомая картина. Она стояла в тех самых покоях, где время казалось неведомым и меркло под тяжестью воспоминаний. Напротив неё висел изысканный зелёный гобелен, его цвета едва угадывались под мягким светом, а узоры ветвей, словно таинственные символы, приковывали взгляд, маня в глубину незримых историй.
Рядом с ней, в полумраке, стояли Рейна и Харон, их присутствие было столь близким и одновременно отчужденным, как тень, следящая за каждым движением. Рейна была словно не здесь, её взгляд сосредоточен, как у человека, что пытался вырваться из собственных мыслей. На безымянном пальце матери Елены сверкал рубиновый перстень — яркая капля цвета крови на её пальцах, как символ власти помещика.
В её глазах, полных тоски и тревоги, отражалась не просто забота, но и глубокое осознание, как тяжело бывает знать больше, чем нужно. Она смотрела на Елену, но как будто смотрела сквозь неё. В этих глазах была вся глубина времени и тяжесть предстоящего выбора — тяжесть, что висела в воздухе, готовая обрушиться на них в любой момент.
— Так это правда… Всё, что ты мне показал, — произнесла женщина, её голос звучал низко и уверенно, как утомлённое эхо давно забытых битв. Она медленно перевела взгляд на карту, которую держала в руках, и в её глазах пронеслась тень осознания. Карта была старой, края её были слегка изношены, а пергамент, на котором она была изображена, чуть пожелтел от времени. На этом древнем листе был изображён целый континент, покрытый тонкими линиями рек, горных хребтов и безбрежных морей.
Но взгляд её зацепился не за спокойные водные просторы или величественные горы. Он остался на землях, что тянулись по краю континента, где на новых картах показали, как война оставила свои кровавые следы. Там, среди пустынных равнин и разрушенных поселений, на старом пергаменте были изображены и помечены города и деревни, речушки и леса, а так же чётко очерчена территория Западного государства — Аренвалис. Его границы, прописанные с удивительным мастерством от нынешних границ западного княжества, охватывали земли, которые когда-то были живыми, полными зелени.
— Да, — его голос был тихим, но твёрдым, как предвестие чего-то неизбежного. — И в этих свитках тоже вся правда. Мы живем под куполом, который не впускает магию, Рейна. Есть народ кочевников, их возглавляет последний живой потомок Сарсагона. Мы должны найти его. Он поможет вернуть истину на эти земли.
Харон медленно отпустил взгляд на свитки. В его словах звучала решимость, не оставляющая места сомнениям. Рейна стояла рядом, неподвижная, её взгляд был холодным, как зимний рассвет. На несколько мгновений она молчала, а затем, не мигая, произнесла:
— Нет, мы ничего не должны, — её слова звучали остро, как лезвие ножа. Она протянула свитки шепчущему, будто передавая тяжесть, которую не хотела нести. — Нужно спрятать это и больше никогда не вспоминать.
Харон взглянул на неё с горечью и беспокойством. В его глазах мелькала тень безысходности, но он всё-таки тихо проговорил:
— Рейна… Если мы ничего не сделаем, то погибнем здесь. Тайна царского первенца раскрыта. Им известно, что ребёнок находится на наших землях. Царь Ланн, конечно, защищает нас, как может, но всё становится только хуже. Если мы не отправимся в выжженные войной земли, чтобы найти потомка царя Аренвалиса, то погибнут все: Джиор, ты, твоя дочь.
Его слова висели в воздухе, как тяжёлые свинцовые тучи, готовые обрушиться. И вот в этот момент, словно от ударов молнии, в зелёных глазах Рейны проскользнула тень — мгновенный страх и боль, которые она старалась скрыть. В её взгляде дрогнула вся стойкость. Лицо помещицы, обычно такое спокойное и решительное, вдруг стало уязвимым.
— Если мы всё же отправимся… — его голос был тихим, но в нем звучала скрытая тяжесть. — Мне было видение, пророчество. Если мы сделаем это, Елена станет царицей Меридиана. Но главное — она останется жива.
Тишина, последовавшая за его словами, была насыщена неподдельным страхом и надеждой. Рейна, словно пробудившаяся от глубокого сна, медленно посмотрела на него. Её лицо стало мягче, но глаза всё так же оставались напряжёнными, сдержанными.
— Спрячь эти свитки, — произнесла она, но в её голосе уже не было той жёсткости, с которой она отвергала предложение Шепчущего. Не было той непреклонной решимости. В её словах сквозила тяжёлая усталость.
Харон молча протянул руку, и его ладонь, как невидимый покров, скользнула по зелёному гобелену. Было едва заметно, как от прикосновения струились магические искры. Листва и ветви на ткани вдруг начали светиться, а затем — с небывалой грацией — раздвигаться в стороны, открывая скрытый мир. Из прорези, где ещё мгновение назад был нарисован лес, вышла дева. Её облик был как из мечты — эфемерная и туманная, она не была вполне реальной, но её присутствие ощущалось во всём воздухе.