— О чем ты говоришь?! — выпалил он, глаза горели решимостью. — Мы нашли этот клятый кристалл! Морания подтвердила, что это самый мощный артефакт в мире, она рассказывала о пророчествах! Мы обязаны вернуться в Черный замок! Елена в опасности! Если мы не успеем, за этим кристаллом придёт сам царь!
Слова мужчины взорвались в воздухе, и напряжение, что висело между ними, стало почти осязаемым. Морания не отводила взгляда, наблюдая за ними.
— Да, дорогой Харон, если ваш новый владыка заполучит кристалл, то сразу можете распрощаться со своими жизнями. Он с его помощью сможет захватить весь мир, ведь у него в руках окажется ключ богов. — серьезным тоном произнесла Эссельтир, закинув одну ногу на другую. — И я не собираюсь отсиживаться здесь, и не позволю, чтобы этот наимощнейший артефакт попал в руки к вашему царю-туесу. Ты, если хочешь, оставайся. Мы собираемся и выдвигаемся на рассвете.
Харон не унимался. Его голос, полный беспокойства, срывался на злость:
— Мы должны защитить себя!
Он выглядел растерянным с тех пор, как Гермес ступил на земли кочевников. Словно его внутренний мир дал трещину, и пророчества, которым он когда-то слепо верил, обрушились на него тяжестью странных искажений, которым не было места в его видениях. Гермес не должен был появиться в землях кочевников. Что-то изменилось.
Рейна, сидевшая рядом с Моранией, больше не могла сдерживаться. Вскочив на ноги, она подошла к Харону и с силой влепила ему пощечину. Глухой хлопок разорвал напряженный воздух шатра. Её лицо, обрамленное волнами золотых волос, исказилось гневом, и в изумрудных глазах вспыхнул ледяной огонь.
— Если ты, пятигуз, до сих пор ничего не понял, то послушай внимательно! — её голос звенел, как натянутая струна. — Перед нами стоит истинный Царь Меридиана. Тот, кто должен взойти на трон. И если мы не вернёмся, не поможем ему взойти на трон, твоё клятое пророчество никогда не сбудется! Твоя дочь не станет царицей, а умрёт, оставшись одна, без нас, без защиты!
Харона будто ударила молния. Он не отрывал взгляда от Рейны, пытаясь найти в её лице ответ. Но там, где прежде была мягкость, осталась лишь ярость — глубокая, жгучая, непоколебимая.
Женщина вдруг усмехнулась, но в её улыбке не было тепла.
— А знаешь, что самое смешное? — её голос стал тише, но от этого ещё более угрожающим. — Ты всегда твердил, что видишь дальше всех. Гордился своей проницательностью. Но, темень тебя подери, ты не заметил самого очевидного. Того, что было у тебя перед носом все эти годы, ещё до тех пор, как мы сбежали из Чёрного замка.
Она сделала шаг ближе, почти вплотную, и прошептала:
— Елена — твоя дочь.
Харон отшатнулся, словно его ударили в живот. В его глазах промелькнуло что-то похожее на шок, но Рейна не дала ему времени осознать сказанное.
— Если ты не хочешь её защищать, если тебе всё равно, то оставайся здесь, трусливая погань. Но я иду в Западные земли.
Она резко оттолкнула его и, развернувшись, направилась к выходу из шатра. Её шаги были твёрды, спина прямая, а в движениях читалась та непоколебимость, с которой идут на войну. Тяжёлая ткань шатра распахнулась, пропуская её наружу. В следующее мгновение ветер ворвался внутрь, пронзительный и свистящий.
Харон стоял, сжав кулаки, его дыхание сбилось, а разум метался между прошлым и настоящим. Он поднял взгляд на Моранию. Но та лениво пожала плечами, на её губах играла тонкая, почти издевательская усмешка. В её синих глазах, таких же загадочных, как сама ночь, не было ни капли удивления.
— Не смотри на меня так, — протянула она с прохладной насмешкой. — Мне лично всё стало ясно, как только Рейна рассказала, что её дочь может колдовать без источника, а почивший муж — нет. Магия — это всегда дело крови.
Она наклонила голову, её длинные тёмные волосы блеснули в отблеске огня.
— И ты, о великий Шепчущий, пятнадцать лет держал её рядом и даже не удосужился догадаться.
И в одночасье воспоминание развеялось, оставив перед Еленой лишь лицо Шепчущего и истинную реальность. Княгиня не осознавала, когда именно её дыхание сбилось, а сердце замерло, прежде чем ударить с новой силой, болезненно, глухо. В висках стучало, кровь в жилах кипела, но кожа стала ледяной, словно сама зима вонзила в неё свои когти. Она смотрела в пустоту, а перед глазами проносились всполохи видения — куски правды, разорванные, исковерканные, но неоспоримые.
Харон.
Воздух словно сгустился, стал вязким, как мёд, но вместо сладости оставил на губах вкус горечи. Её отец. Человек, который был всё время в тенях. Человек, который всегда молчал. Гнев взорвался внутри неё яростным пожаром. Её пальцы дрожали, сжимаясь в кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы боли. Почему он ничего не сказал? Почему позволил ей жить во лжи, в неведении? Он наблюдал за ней, следовал за ней, защищал, но никогда не протянул руки, никогда не сказал правды.