Мужчина прикрыл глаза, ощущая покалывающую прохладу на своих пальцах. Ему не нужно было смотреть на них, чтобы разглядеть серебристые искры вперемешку с бледным свечением исходящим от ладоней. Магия текла по его венам, заполняя сердце и пожирая его изнутри, но позволяя видеть то, что не подвластно другим.
— Вижу твои взгляды, помню все твои слова. Я знаю, почему ты так говоришь, Рейна. Я нарушил из-за тебя законы и равновесие в мире. Ты слышала пророчество!
Резко обернувшись, Харон схватил Помещицу за запястье, одним движением притянув ближе к себе. На его лице сейчас отражалась злоба, но с каждой секундой она смягчалась озадаченностью и тревогой.
— Мы должны бежать в выжженные земли. Так предречено. То, что должно случиться, произойдет.
Их лица поглотила дымка, и внезапно наступила ночь. Тьма, как чёрная вуаль, медленно окутала мир, растекаясь по земле. В этот момент из клубов тумана вынырнула фигура, облачённая в тёмные одежды и глубокий капюшон. Она двигалась беззвучно, скользя вдоль улиц деревни, как тень, оставляя за собой лишь мерцание, исчезающее в густой ночной мгле. Помещица не медлила, поспешно следуя за ней, словно влекомая невидимой силой.
В руках фигуры Елена заметила небольшую корзину. Ту самую корзину, которую она когда-то видела в воспоминаниях Валия. Всё вокруг становилось неясным, зыбким, а тяжёлые шаги фигуры остановились перед одним из неприметных крестьянских домов. Свет тускло мерцал сквозь закрытые ставни — неяркий, но живой, словно свидетельствующий о том, что жизнь продолжалась, несмотря на ночную тьму.
Три коротких стука, и через мгновение на пороге появился пожилой крестьянин вместе со своей женой. Их лица, освещённые тусклым светом, были озарены мудростью, но в их глазах не было страха — лишь любопытство и беспокойная тишина.
— Возьмите, — послышался голос Харона, и фигура протянула старикам корзину. Жена крестьянина, не колеблясь, нежно приняла её в свои стареющие руки, как будто внутри сокрыто было нечто драгоценное, хранимое от чужих глаз. Елена, стоя в тени, заметила, как из корзины доносился тихий звук, подобный лёгкому дыханию. Маленький ребёнок посапывал внутри едва слышно.
— Отец и Матерь, как же он прекрасен, этот малыш, — прошептала женщина, её голос был полон умиления, когда она, не веря своим глазам, гладила младенца по маленькой головке, чувствуя его хрупкость.
— Могу я задать вам один вопрос? — спросил Шепчущий, его голос был мягким, но в нём скрывалась неизречённая тяжесть.
— Да, конечно, — ответил старик, его глаза были мудры и спокойны.
— Как вы назовёте мальчика? Уже решили? — уточнил Харон, его взгляд сосредоточился на женщине.
На её лице расползлась блаженная улыбка, как будто она была в этот момент счастлива в своём молчаливом мире. Она подняла взгляд с малыша на Шепчущего, и её слова вылетели с нежностью, как тихий шёпот, тонущий в ночной тиши.
— Да. Решили. Мы назовём его Леон, — шепотом произнесла женщина.
Княгиня, услышав это имя, на мгновение замерла, словно ледяной укол пронзил её сердце. Её взгляд растерянно блуждал по фигурам, растворяющимся в ночной тьме.
Её сердце забилось быстрее, но стоило ей оторвать взгляд от темных фигур, как пространство вокруг неё вдруг резко исказилось. Словно вспышка молнии разорвала ткань реальности, и княгиня оказалась в другом месте. Внезапно она оказалась внутри просторного шатра, стены которого были сплетены из густых еловых ветвей, их тёмная зелень переплеталась с грубыми деревянными брусьями, служившими каркасом. Запах хвои и земли наполнил воздух, а тусклый свет от огня играл на стенах, создавая причудливые тени. Шатёр был прост, но в нём царила своя особая, почти мистическая тишина, как будто это место помнило каждое дыхание, каждый шаг тех, кто когда-то скрывался под его сводами.
Перед нею возникли Рейна, Харон, Гермес и Морания.
Эссельтир сидела на троне, выточенном из грубых деревянных брусьев, искусно обработанных ремесленниками. Каждый его изгиб был продуман до мелочей, и, несмотря на свою кажущуюся простоту, он являлся воплощением силы и величия. В её руках бессознательно вертелся кинжал, его стальное лезвие мерцало тусклым светом, отражая пламя факелов, что освещали зал. Взгляд царицы был сосредоточен, а мысли — тревожны, она наблюдала за происходящим с холодным вниманием.
Харон, стоявший у стены, изогнутый в жесте отчаянной обеспокоенности, скрестив руки на груди, нервно мотал головой, как будто пытаясь прогнать свои собственные мысли. Он говорил, его голос был полон тревоги:
— Это слишком опасно. Мы не должны выдвигаться туда.
Но Гермес, не в силах сдержать бурю эмоций, вырвался вперёд. Его голос был резким и непримиримым, как удар молнии: