Её пальцы коснулись груди, будто пытаясь удержать сердце, которое, казалось, готово было вырваться наружу. Она всегда считала себя сильной. Непоколебимой. Её сломали, сожгли, предали, но она всегда поднималась. А сейчас… сейчас она не знала, что делать. Она не знала, кем была. Кем была до этого знания, и кем станет теперь.
Снег за окном падал медленно, словно время застыло вместе с ней. Она была одна в этом вихре эмоций, одна в этой боли. Елена хотела закричать, но её голос застрял в горле. Хотела разорвать пространство, разрушить всё вокруг, но вместо этого стояла, скованная ледяными оковами истины.
Тишина. И в этой пустоте родилась мысль. Её губы чуть дрогнули, дыхание стало медленнее. Она всё ещё дрожала, но уже не от ярости.
— Всё это от меня скрывали. — Её голос прозвучал тихо, но в нём не было ни дрожи, ни слабости. Только холодная, выверенная ярость.
Харон стоял напротив, в сумраке покоев, освещённого лишь парой свечей. Его лицо оставалось непроницаемым, но что-то в глазах выдавало — он ожидал этого разговора. Он знал, что рано или поздно этот момент настанет.
— Да, — ответил он просто.
Елена сжала кулаки, в груди закипало что-то необузданное, рвущееся наружу. Она шагнула вперёд, и тень свечи легла на её лицо, выделяя остроту скул и пылающую боль в глазах.
— Почему?
Харон вздохнул, словно этот вопрос разрезал его изнутри.
— Потому что так было лучше.
— Лучше для кого?! — её голос дрогнул, в нём мелькнула не только злость, но и боль. — Для меня? Или для тебя? Ты думаешь, что мне было лучше расти, не зная правды?!
Харон отвёл взгляд, но ненадолго. Когда он снова посмотрел на неё, в его глазах не было раскаяния. Только усталость. Глубокая, пронизывающая, как бесконечные зимы, что он жил без неё.
— Лучше, чем знать, что твой отец был тенью, шепчущим в темноте, человеком, которому не место рядом с княгиней. — Он говорил ровно, но голос его был глухим. — Лучше, чем расти с клеймом дочери убийцы. Не нужно было, чтобы твоя жизнь была такой, как моя.
Елена молчала. Ветер за окном выл, и казалось, что это не просто зимний холод, а сама судьба, шепчущая что-то на сломанных языках прошлого.
— Я не знаю, что мне с этим делать, — наконец прошептала она. — Я не знаю, кто ты для меня теперь.
Харон кивнул. Его губы дрогнули, но он не улыбнулся.
— Тогда не решай сейчас. Просто знай.
Она смотрела на него, и впервые в жизни не знала, что чувствовала. В ней всё ещё бушевала буря, но где-то в самом центре этой бури была одна крошечная, почти незаметная искра. Искра истины.
— Я не знаю, что мне делать с этим знанием. Но если ты собираешься быть рядом — будь. Просто не предавай меня.
— Я никогда не предам тебя, — голос мужчины прозвучал тихо и вкрадчиво, проникая в ее существо.
Харон молча вышел из покоев, оставив царицу-кочевницу и княгиню наедине. Тяжёлая дубовая дверь качнулась и закрылась за ним, и внутри повисла напряжённая тишина.
Елена медленно выдохнула, прикрывая глаза. Её виски пульсировали от напряжения, а мысли метались, словно огненные вихри, не желая укладываться в чёткую картину. Она сжала переносицу двумя пальцами, пытаясь унять нарастающую головную боль, затем скользнула ладонью вверх, поправляя непокорные светлые пряди, которые выбились в стороны.
Её дыхание было ровным, но в нём слышалась усталость. Она старалась сохранять самообладание, но правда, что раскрылась перед ней, была слишком жестока. Радость от встречи с Гермесом, от осознания, что он жив, испарилась, словно утренний туман под палящими лучами солнца. Теперь казалось, что вместе с собой он принёс только ворох новых проблем.
Елена выпрямилась, обвела взглядом каменные стены небольшого зала, устланного мягкими коврами, украшенного тканями, отдающими ароматом воска. Всё здесь было чужим. Таким же чужим, как и её собственное прошлое, которое вдруг обрушилось на неё с неумолимой силой.
Морания молча расхаживала по покоям, её шаги были лёгкими, почти неслышными, но в каждом движении ощущалась сосредоточенность. Длинный, расшитый серебряными узорами плащ колыхался за ней, точно тень, следуя за хозяйкой в такт её движениям.
Остановившись у деревянного шкафа, она протянула изящную бледную руку и осторожно коснулась старых свитков. Бумага была хрупкой, пожелтевшей от времени. Морания развернула один из свитков, и её взгляд заскользил по строкам, выгравированным на пергаменте искусной каллиграфией. В темно-синих глазах вспыхнуло мимолётное удовлетворение — наконец, перед ней предстали не искажённые, переписанные сотни раз обрывки истории, а истина, сохранённая в первозданном виде.
Она провела кончиком пальца по тонким линиям символов, словно проверяя, действительно ли это не подделка, а подлинные писания. Губы её дрогнули в лёгкой усмешке. Всё оказалось именно таким, как она и ожидала.
Эссельтир первой нарушила тишину. Её голос, плавный и хладнокровный, казался легким, но в его нотах уже скрывалась угроза, как если бы она говорила с тем, кто оказался на поле её игры.