Еферий смерил супругу злобным взглядом, и все же повиновался. Князь взял ее руку в свою и слегка сжал, потирая рубиновый перстень на ее безымянном пальце и рассматривая свой, такой же. Лишь после этого он поднял на нее взгляд своих синих глаз. В них уже не было злости, гнева или обиды. В них таилась грусть. Когда-то, давным-давно, супруги могли разговаривать до самой ночи. Елена много смеялась в его присутствии и улыбалась и была светла как день. Казалось, они были друг для друга самыми важными людьми, опорой и поддержкой. В какой момент это исчезло, Еферий никак не мог понять и вспомнить, когда именно это произошло.
— У нас нет и не может быть детей. Мы друг друга едва ли терпим. Скажи мне, как мы прожили пятнадцать лет? — спросил Помещик.
— Раздельные почивальни и единый долг перед государством, дорогой супруг, — спокойным тоном ответила княгиня.
— Ты хоть когда-нибудь меня любила? — голос Еферия прорезал тишину, как лезвие ножа. Вопрос, который он носил в себе все эти пятнадцать лет, наконец вырвался наружу. Он никогда не хотел признавать его, а ещё меньше — слышать ответ. И все же, он видел многое. Видел, как она смотрела на Гермеса. Видел, каким был взгляд Шепчущего, когда они оказывались в одном зале. От Елены, что однажды стала его спасением, едва ли что-то осталось. Еферий понимал это, но едва ли хотел верить в то, что происходило. И теперь, когда он произнёс его вслух, чувство неизбежности заполнило всё вокруг.
Елена замерла. Её взгляд, в котором смешались усталость и ледяное спокойствие, остановился на супруге. Она знала, что этот вопрос ранит его. Возможно, сильнее, чем любые обвинения. Но он задал его, а значит, заслуживал ответа.
— Я полюбила твою исстрадавшуюся от предательств душу, — начала она тихо, но каждое её слово звучало отчётливо, как удар колокола. — Я верила, что смогу спасти тебя. Видела свет, что ещё теплился где-то глубоко внутри твоей груди. Я думала, что смогу обогреть тебя теплом, исцелить от боли, которую ты всегда носил с собой. Боли, о которой говорил бесконечно. О ней.
Она сделала паузу, и, словно подбирая оружие для решающего удара, произнесла:
— О Силле.
Имя прозвучало в воздухе, как вызов. Еферий вздрогнул. Его лицо исказилось, глаза затуманились, словно она ударила его прямо в грудь. Он отвёл взгляд, прикрыв глаза, как будто это могло уберечь его от боли, рванувшейся наружу, будто старая рана, которую она только что рассекла.
— Зачем ты произносишь это имя? — прошептал он, голос его дрогнул, и он медленно повернулся к супруге.
Елена усмехнулась, но в её глазах не было ни насмешки, ни злорадства.
— Неприятно, да? — спросила она, делая шаг вперёд. — А мне было приятно? Как ты думаешь? Приятно, когда, при живой мне, ты шептал о той, кого уже нет? Приятно осознавать, что в нашем ложе всегда было трое?
Её голос стал твёрже, как сталь, закалённая в огне.
— Мне было всё это отвратительно, Еферий. Но я терпела. Терпела, думая, что это любовь. Но знаешь что? Это была не любовь. Это была жалость, — произнесла она с грустной улыбкой, смотря ему прямо в глаза.
Эти слова были словно плети, хлеставшие его без пощады. Он попытался что-то сказать, но Елена не дала ему шанса.
— А жалости во мне становится всё меньше, с каждым твоим предательством.
Её глаза вспыхнули гневом, и она приблизилась ещё на шаг.
— Я — твоя супруга. Твоя правая рука. Я не лезу в твою постель со свечой, не интересуюсь, кто будет рядом с тобой сегодня или завтра. Лиза, или кто-то еще. Мне плевать на это. Но я требую одного: чтобы в нужную мне минуту ты был рядом. Чтобы защищал меня. Поддерживал. Иначе…
Её голос стал холодным, как лёд.
— Иначе я перестану помогать тебе.
Еферий молчал. Он не отводил взгляда от неё, но его лицо было бледным, а губы сжались в тонкую линию.
— Тебя не было рядом, — продолжила она, её голос теперь дрожал от переполнявших её эмоций. — Когда мне смеялись в спину. Когда мне угрожали. Когда я слышала шепотки за своей спиной, указывавшие мне на моё место. Тебя не было.
Её голос сорвался, и она отвернулась, с трудом сдерживая слёзы.
— Только твой брат был лоялен ко мне! — выкрикнула она, оборачиваясь к нему вновь.
Её слова, как удар за ударом, звучали в тишине комнаты, оседая на плечах Еферия тяжестью.
— Это был твой первый визит в Столицу в качестве Княгини, — произнёс помещик, и его голос наполнился неожиданной мягкостью, а в углах глаз появилась тень снисходительности. Он медленно протянул руку, нежно убрав белокурый локон с лица Елены, и, слегка наклонившись, коснулся губами её лба. — Я с этим сталкиваюсь постоянно, Елена. Но если ты правишь, ты должна быть готова. Помещики, словно изголодавшиеся псы, будут рваться и кусать, лишь бы урвать хоть кусок власти или унизить тебя.
Елена стояла неподвижно, её зелёные глаза внимательно изучали лицо супруга, будто пытаясь прочесть за его словами что-то большее. Она позволила себе лишь короткий, сухой вздох, прежде чем чуть отстраниться от его прикосновения.