Странствие Елены, привело её на Восток. И там всё было иначе. Огненная гавань, величественный город, лежащий на берегу Карастова моря, хранил свою самобытность, как драгоценный реликт. Его стены, выложенные тёмным камнем, сияли на солнце, словно полированные до блеска. Набережные, утопающие в буйстве ярких цветов, казались вырезанными из самого морского ветра. Восток жил своей жизнью, его жители гордо держались в стороне от распрей помещиков и королевских интриг, словно древние волны Карастова моря оберегали их от хаоса Меридиана. Тогда она впервые увидела родину своего отца. И прониклась ею, впустив в самое сердце.
Гавань никогда не спала. День и ночь её улицы наполняли посланцы из других земель. В воздухе витал аромат специй, привезённых с дальних рынков, и соли, смешанной с пряными травами. Елена видела, как на пристани разгружали корабли с Востока и Юга: бочки с вином, корзины с экзотическими фруктами и ткани, переливающиеся золотом на солнце. Здесь всё напоминало о том, что жизнь, несмотря на войны и жадность, продолжала течь.
Каждая ночь в Огненной гавани была особенно прекрасна. Звёзды, будто древние заклинатели, светили ярче, чем где-либо в Меридиане, отражаясь в спокойных водах. Елена смотрела на мерцание Карастова моря и каждый раз вспоминала о своём отце — как проходили его дни среди стен Огненной гавани, чем он занимался и чему мог обучаться.
В последний раз Княгиня Елена видела своего отца, Помещика Джиора, живым, когда ей едва исполнилось тринадцать лет. Это воспоминание, словно резной медальон, висело у неё на сердце, отзываясь болью всякий раз, как она обращалась к нему в мыслях.
С поля брани Джиора привёз его верный бурый скакун, которого князь называл Сумраком. Конь едва держался на ногах, тяжело дыша, покрытый пеной и кровью, но всё же донёс своего хозяина до ворот Чёрного замка. Цокот копыт раздавался гулким эхом по мощёной площади, разрывая неподвижный воздух, наполненный тревогой. Князь, крепко хватавшийся за его гриву, был бледен, его одежда насквозь пропиталась кровью, а каждая морщинка на лице будто вырезала новую линию боли.
Елена, увидев отца, бросилась к нему, едва не споткнувшись о края своего длинного платья. Её маленькое сердце сжалось от страха. Джиор с трудом взглянул на дочь, его взгляд, всё ещё тёплый, затуманивался болью.
— Моя девочка… — прошептал он, и его голос звучал, как шелест умирающих листьев.
Елена не покидала покоев отца ни на миг. Она сидела у его ложа, едва касаясь земли ногами, но держа в своих детских руках бинты и травяные компрессы, которые ей передавал знахарь. Она работала старательно, словно каждое её движение могло вернуть отца к жизни. Его тело, казалось, излучало жар, смешанный с холодом, что исходил от бледной, почти мраморной кожи.
Детские ночи слились в одну бесконечную вахту. Её невозможно было увести из комнаты: стража пробовала уговаривать, но в ответ получала лишь упрямый взгляд зелёных глаз, которые не знали усталости. Елена сидела, держа маленькую ладошку на огромной, когда-то сильной руке отца.
Когда смерть всё же настигла Джиора, это произошло тихо и незаметно, как если бы огонь свечи погас под невидимым порывом ветра. Елена в тот момент сидела у изголовья, склонившись к нему так близко, что её белокурые волосы путались с его тёмными кудрями. Она смотрела на лицо отца, на его закрытые глаза, и не могла поверить, что всё кончено.
— Батюшка… — тихо звала она его, голос её дрожал.
В уголках его глаз всё ещё оставались следы улыбки — последнее, что он оставил ей. За окном уже брезжил рассвет, но свет, который всегда был в его взгляде, угас навсегда.
Она видела, как её мать, княгиня Рейна, тихо плакала у порога. Её тонкие пальцы, дрожащие от боли, сжимали молитвенный узелок Матери, но даже молитвы не могли вернуть того, кто ушёл. В этот момент Елена поняла, что её детство кончилось. Она больше не услышит голос отца в лесу, не увидит, как он смеётся, не почувствует тепла его руки, когда они вдвоём будут смотреть на звёзды.
Тишина в покоях Джиора была тяжела, как камень, что лег на её сердце.
— Здравствуй, Батюшка, — помещица с грустью посмотрела в искрящиеся жизнью глаза князя, нарисованные кистью на кожаном холсте. Рукой она нащупала небольшой язычок с правой стороны рамы. Послышался щелчок. Портрет, точно дверь, раскрылся. Перед нею прямо в стене возник узкий проход, ведущий на крутую винтовую лестницу. Ступени заканчивались в небольшом зале восточной башни, из окон которой открывался вид на небольшой лес и ущелье, находившееся за стенами замка.
Миновав винтовую лестницу, Елена оказалась в самой высокой башне Чёрного замка. Холодный ветер проникал сквозь арочные проёмы, перебирая её светлые локоны и заставляя низ платья взметнуться подобно крыльям. Она остановилась у узкого окна, из которого открывался вид на долину. Глубокая, как разлом в самой земле, она была обрамлена острыми, словно лезвия, горными склонами. Между ними, среди густой зелени, выделялась величественная цитадель, созданная руками Ариса.