Она опустила взгляд на Андроса. Мальчик крепко прижимал к груди деревянного солдатика, словно тот мог защитить его от любого зла. Взъерошенные чёрные кудри мальчишки ещё не утратили мягкости младенчества, а пухленькие ручки всё ещё напоминали о том, каким крохой он был совсем недавно. Елена опустилась перед ним на колени, её пышное платье из плотного бархата, глубокого красного цвета, разлилось вокруг неё мягкими волнами.
Она осторожно наклонилась, чтобы коснуться губами его темноволосой макушки, ощущая слабый запах детского мыла и ещё чего-то, родного, тёплого, неизъяснимого.
— Мы ещё увидимся с вами, — прошептала она, словно это было заклинание, которое должно было исполниться.
Андрос поднял на неё свои большие, сине-зеленые глаза.
— Правда-правда? Ты не врёшь? — удивлённо спросил он, переводя взгляд с матери на старшего брата и обратно.
Елена почувствовала, как что-то невидимое и острое пронзило её грудь. Она хотела ответить, уверить его, но слова застряли в горле. Её дыхание перехватило, словно кто-то невидимый сомкнул свои ледяные пальцы на её горле.
Она лишь молча кивнула, улыбнувшись через слёзы, которые с каждой секундой становились всё крупнее, горячее, готовые вот-вот пролиться через край её зелёных глаз, искрившихся янтарём.
— Хорошо, мамочка. Я тебя дождусь! И буду защищать тебя, что бы ни случилось! — с детской решимостью произнес Андрос, бросаясь к ней в объятия.
Маленькая Несара, светлая и хрупкая, как лучик утреннего солнца, тут же последовала за ним. Её лёгкие кудри рассыпались по плечам, блестя в золотистых бликах, словно они были сотканы из самого света. Она притиснулась к матери, обхватив её юбку своими тонкими ручками, которые показались Елене совсем невесомыми.
— Матушка, не уходи, останься с нами! — воскликнула девочка. Голос её дрожал, но всё ещё звучал звонко и мелодично, как песня весеннего ручейка.
Елена сглотнула, прикрывая глаза, чтобы скрыть свою слабость. Она опустила голову, коснулась лбом волос дочери, пропитанных ароматом полевых цветов и юности.
— Я не могу, душа моя, — прошептала она, чувствуя, как каждый звук отзывается болью в сердце. — Но мы обязательно увидимся. Обещаю.
Брайс, стоявший в стороне, наблюдал за ними, скрестив руки на груди. Он был старше своих брата и сестры, но всё ещё ребёнок. В его взгляде читалась серьёзность, неуместная для мальчика его лет. Когда Елена встретилась с ним глазами, она заметила блеск слёз, которые он старался спрятать за хмурым выражением лица.
— Матушка, тебе пора идти, — произнёс он, его голос звучал глухо, словно каждое слово давалось с невыносимым трудом.
Слова Брайса ударили Елену как гром среди ясного неба. Она всматривалась в его лицо, стараясь запомнить каждый изгиб: от высокой линии скул до резкого подбородка, отливающего медью на солнце. Его фигура, прямая и гордая, словно отливала тень отца, но в то же время в нём было что-то большее, что-то её.
— Защищай их, мой мальчик, — прошептала она, положив дрожащую руку на его плечо. Она чувствовала, как под её ладонью напряглись юные мышцы, пропитанные силой, но ещё хранившие детскую мягкость. — Ты мой первый рыцарь. Мой защитник.
— Я справлюсь, матушка, — с хрипотцой ответил он.
Елена чувствовала, как её голос срывается, превращаясь в беззвучный стон. Она выпрямилась, но её руки не желали отпускать своих детей. Она ещё раз коснулась светлых кудрей Несары, обняла Андроса и последний раз взглянула в глаза Брайса.
Ветер, внезапно поднявшийся, обвил её фигуру, развевая плащ и распуская в воздухе ленты её тёмного платья. Её золотые серьги дрогнули от движения, а светлые волосы, аккуратно собранные у затылка, разлетелись по плечам.
Она знала, что её дети уже уходили, даже прежде, чем она повернётся к ним спиной. Её пальцы ещё ощущали их тепло, но их присутствие ускользало, растворяясь в пламени закатного солнца, пока перед её глазами вновь не встала холодная тьма реальности.
На востоке, едва различимые за молочной пеленой тумана, первые лучи весеннего солнца пробивали себе путь сквозь густую листву, золотя верхушки деревьев. Лес, что возвышался за стенами Черного Замка, тянулся к свету, словно желая вобрать в себя тепло нового дня. Но это пробуждение природы, столь живое и трепетное, не проникало в каменные стены башни.
В княжеских покоях царила гнетущая тишина, такая густая, что, казалось, она обладала собственной плотностью. В этом безмолвии только три маленькие птахи нарушали покой, сидя на подоконнике распахнутого окна. Их переливистые песни звучали как утешение, слабое и робкое, для двух повитух, стоявших у ложа помещицы. Птицы, вздрагивая от каждого шороха, повернули свои крошечные головы к неподвижной фигуре женщины, чьи светлые кудри разметались по подушке, словно трава, брошенная ветром.