Елена могла только представлять, каким бы стал Брайс, её старший сын, будь он сейчас жив. Он был бы воином Черного Легиона, достойным лидером, каким она мечтала его видеть. Андрос, её средний ребёнок, сейчас наверняка был бы чуть старше Байека, сынишки кухарки Янки, которому уже исполнилось четыре года. Воспоминания о её сыновьях жили в её сердце, но эти образы с каждым днём становились всё более эфемерными, размытыми, как дымка над водой.
Внутри неё зияла бездонная пропасть, уходившая глубоко вниз, в самые недра её души. Эта пропасть становилась всё шире, всё глубже, поглощая свет и тепло, и ничего, даже самые яркие радости, не могли её заполнить. Несара, её последняя надежда, её последний шанс ощутить материнское счастье, тоже исчезла.
«Я не стану больше класть наших детей в Землю», — говорила она Еферию, её супругу, прежде чем Несара появилась на свет. Она дала себе слово, что это будет последняя попытка, и знала, что сдержит его.
Елена лежала недвижимо, как застывшая статуя, её тело стало тяжёлым и неподатливым, как холодный камень. Она водила своим пустым взглядом по белоснежным облакам, будто пытаясь найти в них утешение, но там, среди этого небесного танца, не было ничего, кроме эфемерных, мимолётных форм. Три птички кружились в воздухе, их крики прорезали тишину, но они не приносили с собой никакой надежды.
Она не заметила, как повитухи, переговариваясь шёпотом, покинули её покои, унося с собой окровавленный свёрток. Янка, сжалась, поджав плечи, и пересекла комнату на цыпочках, стараясь не потревожить помещицу. Ткань, которую женщина уронила у ложа, оставила на полу пятно багрового цвета, напоминающее о том, что здесь, в этих стенах, родилась жизнь — но была она короткой и эфемерной, как шорох упавшего на землю листа.
Не заметила и не услышала Елена и то, как спешно покинули ее покои повитухи, забрав с собой окровавленный сверток и оставив у ее ног лишь круглое багровое пятно, напоминавшее о том, что у Помещицы запада родилась дочь. Когда деревянная дверь тяжело распахнулась, скрип её петель эхом отозвался в башне, но Елена не обратила на это внимания. В проёме показались две высокие мужские фигуры, облачённые в чёрные доспехи стражников. Их лица скрывались в тени, едва освещаемые колеблющимся пламенем факела.
Они замерли, будто не решаясь переступить порог. На их лицах не было ни единой эмоции, но их молчаливое присутствие казалось гнетущим, словно сам замок наблюдал за своей владычицей через эти фигуры. Один из них, с густыми чёрными бровями и жёсткими чертами лица, медленно перевёл взгляд на ложе, где лежала помещица. Его пальцы чуть сжали рукоять меча, но это движение было скорее не актом угрозы, а жестом защитника, не знающего, как защитить.
Елена едва шевельнулась. Её дыхание, замедленное и неравномерное, стало почти незаметным. Грудь поднималась так слабо, что казалось, она вот-вот перестанет дышать вовсе. Она всё ещё смотрела на алое небо, но взгляд её был мёртвым, лишённым искры.
На её лице, побледневшем до прозрачности, застыли тени от ускользающих облаков. Лишь влажные дорожки слёз на щеках напоминали о том, что когда-то эта женщина была полна жизни и огня. Но теперь казалось, что сама жизнь оставила её, унося с собой всё тепло, оставляя только холод и пустоту. Она не произнесла ни слова. Ни прощания, ни молитвы. Только тишина заполняла её покои, словно и замок, и мир вокруг разделяли её скорбь.
В глубинах Черного замка, где каждая стена, казалось, впитывала в себя шёпоты и стоны прошлого, одинокая фигура возникла из мрака. Гермес, вечный страж теней и подземелий, скользнул по залитому полумраком коридору, как тень, почти не касаясь земли. Его светлые глаза, отражавшие все тайны, что он хранил, обратились к щели двери княжеской палаты. Из-за неё доносился слабый шелест движений. В его глазах читались боль и сострадание, которые он никогда не позволял себе выразить словами. В его руке покоилась белоснежная роза — свежая, словно только что сорванная. Её бархатные лепестки трепетали, как крылья умирающей бабочки. Гермес тихо, почти незаметно для стражников, передал цветок мужчине в чёрных доспехах, стоявшему у двери. Хейдрал, высокий и широкоплечий, принял дар с мрачным кивком, а затем обернулся, чтобы отдать своему старому товарищу последний взгляд, но Шепчущий уже исчез, растворившись в темноте, будто его и не было.
Воин вошёл в покои, и в лицо ему ударила гнетущая тишина, густая, как туман. Тяжёлые сапоги генерала издавали глухие звуки, словно боялись нарушить это молчание. На ложе, покрытом смятыми простынями с багровыми пятнами, покоилась Елена. Её фигура, хрупкая и бледная, напоминала мраморную статую, высеченную мастером, желавшим запечатлеть не боль, но само страдание.