Елена, казалось, из последних сил повернула голову к окну. Каждый её вздох отдавался болью, точно в ребра вонзались невидимые шипы. Глаза, наполовину закрытые, с трудом улавливали золотистые лучи солнца, что скользили по грубым каменным стенам покоев. Её светлые волосы, растрёпанные и влажные от пота, прилипли к бледному лицу, а губы, иссохшие и потрескавшиеся, едва двигались.
— Княгиня! — Янка бросилась к ложу, её голос дрожал, но в нём сквозило неуместное возбуждение, словно она хотела убедиться, что госпожа действительно жива. — Может, воды? Или до кадьи довести? Вы встать-то сможете?
— Тихо, дурёха! — шикнула на неё Тата, круто разворачиваясь и хватая Янку за локоть. — Ты что, не видишь? Она едва жива, будто из могилы встала.
Янка замерла, смущённо опустив глаза. Затем, опомнившись, схватила тряпку и метнулась к небольшой деревянной бочке у двери. Она несколько раз окунула тряпицу в холодную воду, потом тщательно выжала её, чтобы не напачкать лишнего, и осторожно вернулась к ложу. На мгновение она остановилась, боясь даже приблизиться, но потом приложила влажную ткань к раскалённому лбу помещицы.
Елена не шевелилась. Казалось, её тело напоминало разбитую куклу, лишённую всех признаков жизни. Лишь редкие, слабые вдохи выдавали в ней живое существо. В этот момент её изумрудные глаза медленно открылись, но взгляд оставался отрешённым. Она обвела покои, пустые и гулкие, взглядом, в котором застыла нестерпимая боль. Каменные стены, такие знакомые, сейчас казались холодными и чужими. Елена инстинктивно вслушивалась, но в ответ её окружала только тишина. Ни детского кряхтения, ни причмокивания, ни вздохов новорожденной княжны.
Её сердце, некогда полное надежд, теперь ощущалось пустым, как ракушка, выброшенная на берег после бури. Где-то глубоко внутри она знала, что всё было кончено, но отказывалась принимать это. Воспоминания, чёрные, как туман на болотах, затягивали её разум. Перед её глазами мелькнул образ: крохотное личико, зелёные, как весенняя листва, глаза дочери, из которых уходила жизнь. Младенец, едва успевший начать, уже покинул этот мир.
— Оставьте, — произнесла она хриплым голосом, который с трудом вырвался из её пересохшего горла. Её слова прозвучали тихо, но в них была сила, которой хватило, чтобы заставить Янку отступить.
— Госпожа… но княжна… — начала было Тата, но голос её дрогнул.
Княгиня помнила, как каждого из своих детей она лично обмывала и пеленала. Она помнила, как опускала их маленькие тела в мягкую землю, произнося молитвы Матери и Отцу, чтобы они приняли их души в свои вечные сады. Но сейчас, глядя на кровавый свёрток у своих ног, она не ощущала ничего. Её взгляд остекленел, и в нём не осталось ни капли света.
— Уберите, — повторила она, почти шёпотом. Её голос больше не звучал, как приказ, а скорее как просьба, полная бессильной тоски.
Елена медленно повернулась набок, с трудом подложив под щёку ладонь, запачканную в собственной крови. Повязка, которую Янка приложила к её лбу, упала на пол, раздавшийся звонкий шлепок отозвался эхом в покоях.
Янка тут отшатнулась к стене, вжавшись в холодный камень, словно стараясь избежать этой сцены.
Но Елена больше ничего не видела и не слышала. Её мир сжался до одной лишь мысли — мысли о том, что её руки никогда больше не ощутят теплоту её дочери. Слёзы, застрявшие где-то глубоко в груди, не могли вырваться наружу. Она лежала, сгорбленная и разбитая, её дыхание стало таким редким, что казалось, оно вот-вот оборвётся. В её душе царила пустота. Не было ни надежды, ни желания бороться. Она чувствовала себя оболочкой, беспомощной и одинокой, дрейфующей в бесконечном океане скорби. Ветер за окном завыл, будто вторя её внутреннему крику, и в этот момент даже стены Черного Замка, некогда столь могущественные, казались непреодолимо хрупкими.
В этот момент Елена поняла, что её мир, её радость, её дети — всё исчезло, оставив только боль, нестерпимую и всеобъемлющую.
Янка, сжавшаяся в углу, даже не смела коснуться свёртка, лежавшего у ног помещицы, будто тот был заколдованным предметом, способным обжечь или проклясть одним прикосновением. Её руки нервно комкали подол фартука, а глаза метались по комнате, избегая останавливаться на крохотных, окровавленных пальчиках, что выглядывали из-под испачканной хлопковой ткани. Когда взгляд встретился с Татой, та громко фыркнула, глухо выругалась под нос, но тут же, осознав непозволительность своей грубости, пробормотала извинения.
Елена молчала. Она лежала неподвижно, словно изваяние из мрамора, а её глаза, широко открытые, были прикованы к алому рассветному небу, видневшемуся за окном. Прожжённые золотом облака плыли по горизонту, танцуя в холодной утренней дымке, но она не видела их красоты.
Третий раз. Она не успела. Третий раз вместо радостного крика новорождённого в её покоях раздались лишь слабые хрипы, глухие всхлипы, а затем тишина, такая густая и гнетущая, что её нельзя было ничем разорвать. Каменные стены словно вобрали в себя её крик, полный отчаяния и бессильной ярости, оставив после лишь гулкое эхо.